На следующее утро Каэр пригласил меня в лабораторию.

Помещение оказалось просторным и светлым, с небольшими сетчатыми окнами под самым потолком. Чисто, почти стерильно: столы с чертежами и инструментами стояли строго по местам, вдоль стены аккуратно тянулись стойки с колбами и проводами, в центре — гигантский блестящий агрегат, похожий на гибрид двигателя и часов, с подсоединёнными к нему массивными шарами и метровыми батареями.

— Вот это генератор, — сказал Каэр, проводя ладонью по гладкому корпусу. — С его помощью моделируется гроза в миниатюре.

Я обошла его кругом. Металл был холодным, блестящим.

— Выглядит впечатляюще, но не опаснее прочих.

— До тех пор, пока не включён, — отозвался он. — А это… — он кивнул в сторону — …сдерживающая камера.

За перегородкой виднелась пустая комната со странными спиралями на полу и металлических стенах.

— Ты туда… заходишь?

— Когда чувствую, что огонь внутри рвётся наружу. — Его голос оставался ровным, но я заметила, как он сжал пальцы в кулак. — Это полумера. Можно загнать себя внутрь, запереть, но так я лишь выпускаю силу, а не учусь её удерживать.

Я представила его там, одного, среди холодного металла, и у меня пересохло во рту. Клетка казалась чем-то из кошмара — не местом безопасности, а ловушкой.

— То есть ты хочешь… не выпускать её вовсе?

Он кивнул.

— Да. Хочу научиться сдерживать всё, что во мне, а не полагаться на камеру, как на клетку.

Слова прозвучали просто, но я почувствовала, как внутри что-то отзывается — то ли страх, то ли уважение.

Затем он развернулся к столу и протянул мне тонкую папку.

— А вот с этим ты могла бы помочь. Здесь процессы взаимодействия веществ при инициации разряда. Я сам подобным не занимался очень давно, потому у меня всё на уровне теории, а ты, кажется, могла бы разложить это по полочкам.

Я развернула первые листы, глядя на таблицы и формулы, и почувствовала знакомое азартное возбуждение. Работа по моей части — наконец-то.

— Могу попробовать, — сказала я, — но мне понадобится время, чтобы во всём этом разобраться.

— Сколько нужно, столько и изучай, — кивнул Каэр и направился к генератору, проверяя что-то на панели.

В этот момент в лаборатории раздался резкий треск. Лента телеграфа у стены дёрнулась и начала выплёвывать узкую полоску бумаги.

Я обернулась, ощущая, как сердце неприятно сжалось.

— Телеграмма, — сказала я, хотя это и без слов было ясно.

Каэр быстро подошёл к аппарату, сорвал ленту, пробежал глазами строчки. Его лицо оставалось спокойным, но по тому, как напряглись плечи, я поняла — там что-то важное. Я подняла взгляд на Каэра. Он стоял с телеграммой в руках, чуть нахмурившись, будто решая, рад он этому или нет.

— Ежегодный спонсорский бал в университете, — сказал он наконец. — Сначала собирался отказаться в отместку за то, что они меня уже несколько лет не приглашали, но… — он задумался, затем посмотрел на меня внимательнее. — Ты не против поехать?

Я растерялась.

— Даже не знаю… Ты же не любишь светских мероприятий.

— Не люблю, — признался он. — Но раз уж в этом году у меня есть супруга, отказаться без уважительной причины будет выглядеть странно. Да и университету полезно напомнить, что я ещё в игре и по гранту работаю, пусть и из дома.

Я хмыкнула, но внутри всё равно немного сжалось: университет, толпа людей, любопытные взгляды — и среди них, возможно, те, кто был рад, что Каэр когда-то ушёл.

— Эй, — он мягко коснулся моей руки, будто угадывая мысли. — Это просто бал. Болтовня, напитки, танцы…

— Угу, — пробормотала я. — Но, похоже, к этому мне тоже придётся готовиться. Я и танцевать-то не умею, наверняка, предполагается не просто покрутиться на месте.

Каэр чуть усмехнулся, уголки губ дернулись в едва заметной улыбке.

— Там, к счастью, никто не ждёт виртуозных па. Главное — выглядеть прилично и не наступить партнёру на ноги. В сложные схемы мы не полезем, а для вальса достаточно шаг знать.

— Легко тебе говорить, — вздохнула я. — Ты-то наверняка умеешь.

— Когда-то умел, — признался он, поднимая бровь. — Но если хочешь, можем потренироваться.

— Прямо здесь? — я недоверчиво огляделась на лабораторию, уставленную приборами.

— Не здесь, — усмехнулся он. — В гостиной. И, да, заранее предупреждаю — я не лучший преподаватель.

— Ну, хуже меня всё равно никто не будет, — буркнула я, но внутри неожиданно стало легче.

— Отлично, — кивнул он. — Сегодня вечером устроим маленькую репетицию бала.

Вечером Каэр отодвинул кресла, освобождая место посреди гостиной.

— Ладно, — сказал он, обернувшись ко мне. — Музыка не нужна, главное — шаги.

Он встал напротив, продемонстрировал медленный, почти торжественный шаг, приговаривая:

— Раз… два… три. Раз… два… три.

Я попыталась повторить — и сразу сбилась.

— Ты левой, я правой? — запуталась я.

— Я — назад, ты — вперёд, — терпеливо объяснил он. — Вот так. Смотри.

Он подошёл ближе, взял меня за руку и осторожно поставил на место.

— Теперь вместе. Раз… два… три.

Я чувствовала, как всё внутри напряглось — слишком близко, слишком тихо в комнате, слышно, как мы дышим. Первый шаг удался, второй я чуть не перепутала, но Каэр удержал меня, не дав сбиться.

— Получается, — спокойно сказал он. — Дальше проще.

Через несколько повторов шаги начали складываться в ритм. «Раз… два… три» стало почти мелодией, и я поймала себя на том, что перестала думать, какая нога следующая.

— Вот так, — тихо произнёс он, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка.

Я неожиданно рассмеялась — не от веселья, а от облегчения.

— Я всё-таки научусь, да?

— Ты уже учишься, — ответил он. — А завтра съездишь за платьем, и мы попробуем снова.

Он отпустил мою руку, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

Наутро я отправилась в город — не за стройматериалами и не по делам поместья, а за платьем. Сердце слегка колотилось: бал предстоял не простой, и мысль о том, что придётся стоять среди чужих взглядов, вызывала странное смешение волнения и тревоги.

Мастерская швеи встретила меня тёплым светом и запахом лаванды, который висел в воздухе. Всё вокруг казалось аккуратным, продуманным, словно сама атмосфера призывала к спокойствию. Я перелистывала альбомы с фасонами и с облегчением заметила, что, как и здешняя повседневная мода, так и торжественные наряды ближе к началу двадцатого века: строгие линии, струящиеся юбки, аккуратные рукава, декоративная отделка, но ничего чрезмерного, всё сдержанно и элегантно.

— Цвет? — спросила швея, заметив моё увлечённое разглядывание тканей.

Я невольно вспомнила алую накидку, в которой впервые увидела Каэра, и оттенки его одежды — глубокий красный, почти бархатный. Внутри что-то дрогнуло: красный здесь не казался вызывающим, он был торжественным, насыщенным, словно символом силы и уверенности.

— Алый, — сказала я, и слова прозвучали решительно, хотя сердце колотилось.

Швея улыбнулась, достала несколько образцов. Я проводила пальцами по ткани, ощущая её мягкость и плотность, и в голове сразу возник образ: расширяющаяся к низу юбка, отрезной аккуратный лиф на пуговичках с чёрной кружевной отделкой и силуэтом подчёркивающим талию. Казалось, что само платье обещает уверенность и силу, и эта мысль слегка согрела внутри.

Когда все мерки сняты и заказ оформлен, я почувствовала, как напряжение медленно отпускает. Кажется, я сделала шаг в сторону нового мира — и, может быть, даже в сторону новой себя.

Я только вышла из маленькой мастерской швеи, держа в руках открытку с эскизом платья, когда заметила его у витрины через дорогу. На удивление сердце не ёкнуло — после того вечера с Каэром и откровенного разговора о Телегоне, тревога по поводу прошлого поцелуя уже не давила. Легкость на душе немного удивила.