Я дошла сними до участка, но меня не пустили дальше коридора. Я пыталась объяснить, умоляла, требовала — но холодные лица стражи оставались одинаково каменными. «Следствие ведётся», «вам сообщат», «покиньте помещение» — одни и те же слова, как каменные плиты, которыми меня отталкивали от двери к Каэру.

Я не помню, как оказалась на улице. Сначала шла наугад, потом разум подсказал: домой. Хоть немного привести себя в порядок, переодеться, собраться с мыслями.

Дом встретил тишиной, и эта тишина вдруг стала невыносимой. Я машинально сняла порванное платье, отстирала закопчённые ладони. Вода в умывальнике была ледяной, и каждая капля будто жалом впивалась в кожу. Горячую воду всегда грел Каэр — и осознание этого ударило сильнее, чем холод.

Я снова накинула пахнущий пылью и гарью

его

сюртук, обхватила себя руками, прижалась лбом к стене. Хоть бы капля тепла от него, хоть бы его дыхание рядом… Вместо этого — пустота.

Я попыталась поесть, но еда казалась безвкусным куском глины, застревающим в горле. Попробовала лечь — но как только закрывала глаза, перед ними вставал Каэр, уводимый чужими руками. Снова и снова. Его взгляд — усталый, смирившийся. А у меня внутри всё горело криком:

«Не смиряйся! Я найду способ!»

Я ворочалась в постели, металась по комнате, выходила на балкон, хватала ночной воздух, но облегчения не было. Я поняла, что не имею права сидеть тут сложа руки. Почти до рассвета изучала я всё, что нашла в библиотеки по законодательству и праву. И наутро в полицию пришла хоть не выспавшейся, но подготовленной.

— Согласно общему праву на защиту, — говорила я, — а также положениям, которые гарантируют родственникам право присутствовать при первичном допросе до назначения официального защитника, я имею право представлять интересы арестованного в оперативном порядке. Кроме того, — добавляла я, ускоряя дыхание, — задержание сопровождается уведомлением родных, а это уведомление я требую сейчас. Если вы препятствуете — я оставлю жалобу на бездействие и обращения в вышестоящую инстанцию за превышение.

Конечно, за ночь я не успела хоть сколько-нибудь хорошо разобраться в местном судебном делопроизводстве, зато формулировок и названий актов вызубрила достаточно, чтобы не плавать в теме.

«Главное излагать свою позицию уверено, а что за чушь ты несёшь — уже не так и важно», — поговаривал мой научник в аспирантуре. Вот и я сейчас, следуя его заветам, пыталась сломать дежурного обилием лишней правдоподобной информации.

В глазах парня мелькнула растерянность: он не знал, какие строки из сочинённого мной регламента настоящие, а какие — выдумка, а мой тон, похоже, своё дело делал.

— Так же я опасаюсь, что управление могло не выполнить или выполнить в ненадлежайшем объёме свои обязанности по поддержанию здоровья задержанного, — продолжала я. — Моему супругу вчера явно требовалась медицинская помощь. Как же я могу быть уверена, что её действительно оказали, если вы меня к нему не пускаете?

— Господин тал Вэл в порядке, его осмотрел врач, — сообщил дежурный, возрадовавшись, наконец, что ему есть что мне ответить.

— И почему же я не вижу его заключения? Почему вы мне передаёте это на словах? Не оттого ли, что никакого осмотра не было? Согласно акту № 285140253 вы обязаны предоставить мне данную информацию, иначе я буду жаловаться не только на ваших делопроизводителей и следователей, но и на руководство участка в межведомственную комиссию.

После ещё одной моей псевдоюридической тирады парень сдался. Разбираться со всеми теми актами, которыми я ему угрожала и составлять справки явно было себе дороже, чем просто пустить меня к мужу.

— Только я должен буду вас обыскать, — извиняющимся тоном проговорил он, очевидно опасаясь услышать новый список жалоб.

Я едва удержала от этого, но рисковать, уже почти добившись своего, не стала.

— Ладно, но только не вы. Есть у вас сотрудники женщины? — проговорила я, стараясь не растерять свой образ неудобной скандалистки.

К несчастью, дама была всего одна, и ту эти мужланы услали себе за булочками. Знай я это заранее, согласилась бы перетерпеть на себе чьи-то иные руки, вряд ли бы они их стали распускать после моих-то угроз.

Полицейская вернулась почти через час, заставила снять плащ и оставить у неё сумочку, уныло пошарила по моему платью и наконец меня пропустили из приёмной в каменный коридор. А оттуда провели в небольшую, мрачную комнату с высоким зарешёченным окном.

Я боялась увидеть Каэра израненным, изломанным или, что хуже, другим... Когда я зашла в камеру, сердце у меня дрогнуло: он был жив, и выглядел он одновременно и лучше, и хуже, чем вечером. Ожоги исчезли, одежду ему дали новую, не арестантскую, просто какую-то поношенную рабочую. Сам он лежал на узкой койке и уныло смотрел в потолок. Но лишь только заметил меня, вмиг встрепенулся, и глаза его вновь загорелись мягким огнём.

— Ир'на… — его голос был хриплый, но уверенный. — Ты пришла.

Я кинулась к нему, и никто не остановил. Дверь закрылась, оставив нас вдвоём. Я коснулась его лица, едва сдерживая слёзы.

— Господи, я думала, ты… — я не смогла договорить.

Он осторожно обнял меня.

— Не так-то просто меня сжечь, — попытался он усмехнуться, но улыбка вышла мрачной. — Вот только теперь всё это будет иметь последствия.

Меня пробрала дрожь.

— И к чему это может привести?

Он кивнул.

— Обвинение в убийстве Фтодопсиса. Возможно, в умышленном. А если их «доброжелатели» подсуетятся — ещё и в порче муниципального имущества и в том, что я угроза для города.

Вчера я уж начиталась законов и понимала, что кроме смертной казни тут вряд ли светит что-то иное. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала.

— Ты же помнишь,

что

я такое? — тихо сказал он. — Меня нельзя убить окончательно, я вернусь.

— Только это будешь уже не ты! — всхлипывая, возразила я.

— Я постараюсь запомнить тебя, сохранить не только образ, но мои чувства к тебе, — он погладил меня по спине и легонько поцеловал макушку. — Многие меркурии продолжали работу предшественников, может, получится и жизнь так продолжить.

Он замолчал, словно задумался, а после заговорил бодрее:

— В каком-то плане Телегон мне в этом помог. В университете я был уверен, что умираю. Чувствовал, что растратил весь свой запас огня. Хоть я и выжил, но с этим я не ошибся, а это значит, что следующая моя вспышка, даже менее серьёзная, вроде той, когда я сарай спалил, будет для меня последней…

— Ты так легко об этом говоришь.

— Прости, наверное, тяжело это слушать. Но я хочу немного обнадёжить тебя. Если я уйду подготовленным, то смогу как можно больше забрать от этой личности. Правда, надо сделать это до окончания процесса.

— Почему?

— Смерть в огне болезненна, но не травмирует следующую личность. На мою беду, казнить они так уже давно перестали, — он вновь нехорошо усмехнулся. — А вот иные способы всегда оставляют следы. Аэлу размозжили череп, переломали кости, оттого Меркурий был слаб телесно, страдал мигренями и, судя по дневникам, был не самым приятным человеком… А, например, отделение головы приносит следующему проблемы с шеей и с памятью…

— Каэр, прошу тебя, прекрати! Я не собираюсь дальше обсуждать твою смерть! Мы вызволим тебя! И не только отсюда, из лап стихии тоже! Ты же знаешь, я не остановлю исследование!

— Спасибо, упрямая моя, — чуть улыбнулся он. — Только будь осторожна, в университете наверняка найдутся люди, которые захотят прибрать нашу работу.

Вдруг в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, к нам вошёл человек в тяжёлом мундире полицейского, явно более старшего чина чем те, с которыми я имела дело в приёмной.

— Час! — воскликнула я, возмущённо. — Ещё не прошло и двадцати минут! Ваши коллеги обещали час — нам оставили время!

Полицейский медленно поднял глаза; в них не было ни жестокости, ни злорадства — только усталое официальное спокойствие, которое в таких делах обычно означает плохие новости.