— Ты специально это устроил, — прошипела я, — чтобы вещество впитало в себя то, что нужно тебе!

— Именно, — сказал он ровно. — Не думала же ты, что я бы согласился пойти на такой риск только ради того, чтобы, как ты выражаешься, своё белое пальто продемонстрировать. Нет! Теперь у меня есть доступ к тому, что вы считали самым надёжным из секретов.

— Телек, ты чудовище! Когда я ехала сюда во мне всё ещё жила капля надежды, что с тобой можно будет о чём-то договориться… но это… это война!

Он расхохотался, тихо, почти печально:

— Да я и не отрицаю… Но всё же, если,

мадам тал Вэл

, вы таки решитесь согласиться на мои условия мира или просто захотите сменить сторону, вы знаете, где меня найти, — проговорил он и чуть слышно добавил: — Ты мне не враг, Ира.

Я взглянула на него в упор, и в моих глазах больше не было ни робости, ни сомнений — только холодная решимость:

— Иди ты к чёрту!

Я вышла, не дожидаясь ответа. На крыльце самоходка словно дрожала в дождливом свете, а сердце моё колотилось — уже не только от гнева, но и от того, насколько близко подобрался к нам этот человек.

На следующий день я пришла в участок как на исповедь — с тяжёлым сердцем и с пустыми руками, в которых горела только одна мысль: я должна делать что-то, чтобы он жил.

Но Каэра там не оказалось.

Дежурные переглядывались, кто-то пожимал плечами, кто-то отводил взгляд, словно я спрашивала о покойнике.

«Переведён в безопасное место»,

— наконец процедил сержант у окна, не глядя в мою сторону. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Безопасное — для кого? Для них или для него?

Ответ нашёлся через час беготни по кабинетам, печатям, подписям и унизительным объяснениям.

Каэра перевели не в тюрьму, не в какое-нибудь досудебное отделение, а в старый университетский корпус — в лабораторию, где когда-то испытывали нестабильные источники энергии.

Теперь там, как сказали мне сухим голосом,

соорудили новую сдерживающую камеру

.

Из фрагментов разрушенного зала — из тех самых обгоревших дверей со спиральными завитками.

Я представила, как он там — один, под светом ламп, окружённый холодным камнем и этим запахом гари и копоти. Сердце стянуло так, что стало трудно дышать.

Когда мне наконец разрешили пройти к нему, я почти бежала по университетским коридорам. Чем ближе я подходила к лаборатории, тем ощутимее становился жар, будто сама энергия, всё ещё дрожала в воздухе.

Я вошла.

Он сидел средь этих завитушек в крошечной келье (наверное, раньше это был стенной шкаф) на узкой скамье, освещённый мягким, почти янтарным светом лампы.

Когда он поднял глаза, я забыла как дышать.

Я пересказала разговор с Телегоном — всё: от его шапочки до его угроз. Как он предлагал сотрудничество, как объяснял, что понял язык меркуриев, что вознамерился «погасить» его сознание.

Каэр слушал внимательно, но по мере рассказа его лицо темнело, словно над ним сгущались внутренние тучи.

— Поздно, Ир'на, — произнёс он тихо. — Фтодопсис выдвинул обвинения ещё до того, как ты к нему пошла.

Я вздрогнула.

— Что?..

— Официально — покушение на убийство общественно опасным способом. Все свидетели уже опрошены, — он провёл рукой по виску, словно хотел стереть усталость. — Процесс начнётся через неделю. Возможно, тебя вызовут на допрос повторно. Но… увидеться нам снова позволят лишь за сутки до суда.

— За сутки? — голос предательски дрогнул.

Он кивнул.

— Таковы правила.

Я смотрела на него, на его руки — всё ещё сильные, но усталые; на глаза, в которых таился жар и бесконечная печаль.

— Правила? Почему же тебя тогда ещё до суда запихнули в этот несгораемый чулан?!

— Ты и сама знаешь. Они уже всё решили. Осталось лишь официально объявить меня угрозой… и тогда меня можно будет устранить.

Эти слова накрыли меня, как стихия. Секунды растянулись. Я почувствовала, как во всём теле поднимается ледяной поток — не столько от страха, сколько от гнева: у нас оставался один шанс — не в зале суда, а в лаборатории.

— Ну, нет! Они вряд ли поверят моему свидетельству, что ты научился и сам останавливать бурю. Но если мы докажем, что проклятие обратимо; что мы можем навсегда избавить тебя от способностей; если мы превратим это из метафизики в лабораторный факт — тогда содержание обвинений потеряет смысл.

Я втянула воздух и почувствовала, как слова обжигают язык: нам нужно было ускорить эксперимент. Нам нужен был живой результат — не предположения и обещания, а вещество, стабильно связывающееся с философским камнем в контролируемых условиях и выводимое при этом из крови.

— Я безмерно благодарен тебе и горд, Ир'на, — воспряв духом, проговорил он с жаром и взял меня за руки. — Ты уже сделала невозможное. И если нам не удастся спасти мою жизнь, то знай, что душу ты мою уже воскресила!

— Каэр… — у меня перехватило горло. Он держал мои ладони, словно якорь, и смотрел в глаза так, что внутри всё переворачивалось: страх, усталость, отчаяние. — Не говори так. Не смей. Мы успеем. Мы докажем. Мы сделаем.

Он чуть улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а какой-то новой, усталой, но ясной и мягкой, будто свет, что пробивается сквозь рваную ткань.

— Ты сама не понимаешь, как это — слышать от тебя «мы». Все жизни, что помню, я жил с этим клеймом, с этим камнем внутри, с мыслью, что я один. А теперь ты говоришь «мы» — и даже если всё это закончится, я не уйду из мира таким, каким вошёл.

Слова его стали шёпотом, почти дыханием. Он поднял мои руки к губам, прижался к ним горячими губами. И от этого прикосновения у меня зазвенело в висках — вся эта безумная, смертельная, грязная история вдруг стала хрупкой и чистой.

— Каэр, — прошептала я, — не смей сдаваться. Не смей умирать, пока я рядом.

Он хотел что-то ответить, но я уже не слушала — просто потянулась к нему, и он встретил меня посередине.

Поцелуй вышел неосторожным, почти отчаянным — с привкусом железа и соли, как гроза. Каэр обнял меня, притянул ближе — так, будто хотел впитать в себя, раствориться в этом прикосновении. Его руки дрожали, и от этого дрожала я сама.

— Я вытащу тебя, слышишь? — выдохнула я, когда губы разошлись, но дыхание всё ещё путалось. — Из этой тюрьмы, из проклятия, из любого пекла.

Он улыбнулся — устало, нежно, как человек, вновь вспомнивший, что такое свет.

— Тогда мне уже есть за что жить, Ир'на, — прошептал он, коснувшись губами моей щеки. — И ради чего гореть.

Дни после свидания текли как сквозь мутное стекло.

Я снова заперлась в лаборатории. Сон превратился в ненужную роскошь: я засыпала, опершись лбом о стол, и просыпалась от того, что лампа начинала шипеть от перегрева.

Формулы, таблицы, колбы, крысиные клетки — всё слилось в одно длинное, бесконечное утро.

Я пробовала снова и снова: дозировки, последовательность введения, фильтрацию томаизла. Меняла пропорции, наращивала время между циклами. Иногда всё заканчивалось тишиной и неподвижным телом в клетке, и тогда я просто сидела и смотрела, как стрелка часов делает полный круг. И даже часы, наблюдая за мной, тикали осторожно, будто боялись спугнуть мой хрупкий покой.

А потом — что-то изменилось.

Крыса № 27, та самая, на которую я уже не возлагала надежд, дышала. Неровно, судорожно, но дышала. В венах у неё всё ещё оставалась капля очищенной крови Каэра, но сердце не останавливалось.

Я несколько раз проверяла показания — пульс, реакцию зрачков, температуру. Всё указывало на одно: она выжила.

И не просто выжила — её организм стабилизировался.

Я смотрела на неё, дрожащими пальцами сжимая карандаш, и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно. Смех перешёл в рыдание. В первый раз я почувствовала, что не зря боролась.

Я вернулась к опытам, но грохот за дверью настиг меня в самый неподходящий момент — колба едва не выскользнула из пальцев.