— Телек, — сказала я вслух, когда подошла ближе. — Ты же опять специально меня подкараулил? Я знала, что так и будет, поэтому взяла с собой часы, хочу вернуть.

Он усмехнулся, легко подняв бровь.

— Догадывалась? Ну ладно, признаю, немного следил. Но не для ловушки, а чтобы увидеть тебя.

— И что теперь? — спросила я, слегка улыбнувшись, удивляясь, что внутренняя тревога почти исчезла.

— Я хотел показать тебе кое-что, — начал он, слегка покачивая головой. — Кофе, который я поставляю в ближайшее кафе. Никто здесь толком ещё не знает, что это такое, а я хочу продемонстрировать посетителям, что товар пользуется спросом.

Я хмыкнула, едва сдерживая улыбку.

— Ты предлагаешь мне пойти с тобой?

— Очень на то рассчитываю, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Просто выпьем по чашечке, посидим четверть часа, не больше. И я от тебя отстану.

Я вздохнула и согласилась. Честно говоря, меня манил сам кофе — запах, который казался здесь почти магическим, обещание вкуса, который я уже почти забыла.

Кафе оказалось просторным: высокие потолки, широкие окна с витражами, через которые разноцветными красками заглядывал день. Воздух был наполнен ароматами свежесваренного кофе, сладкой глазури и только что испечённых плюшек. В дальнем углу несколько музыкантов настраивали инструменты: рожки и флейты тихо постанывали, струны гитары (или чего-то похожего) вибрировали, набирая темп, а рядом стоял миниатюрный орган с резными трубками, из которого доносились первые аккорды мелодии. Всё это создавало ощущение живого, почти театрального пространства, где можно было на время забыть о заботах.

Телегон проводил меня к столику у окна, и я устроилась поудобнее, вдыхая насыщенный аромат. Сердце слегка забилось сильнее: каждый глоток казался обещанием чего-то нового, интересного. В этот момент тревоги позади отступили, а город за окном показался чуть ярче, чуть теплее.

Я нерешительно положила на стол часы, но тут же пожалела: надо было их просто выкинуть.

— Ну что, вернёшь мой «шпионский» гаджет? — улыбнулся Телегон, но глаза его не шутливо искрились, а внимательно изучали меня, словно пытаясь прочитать мысли.

— Да, — кивнула я, — они… неуместны.

Он взял часы, осторожно, почти бережно. Но вместо того чтобы разглядывать их, перевёл разговор на что-то более острое:

— А ты… перестала бояться? — выжидающе спросил он, словно собирался услышать неправильный ответ.

Я замерла, взгляд зацепился за кружку с кофе, за лёгкий дымок пара, но глаза подняла на него.

— Думаю, да… — медленно ответила я, чувствуя, как внутри что-то расслабляется, — доверие творит чудеса.

Музыканты закончили настраивать свои инструменты, и мелодия заструилась чуть громче.

— Хочешь сказать, мне не понять? — усмехнулся Телегон, но голос его был неожиданно мягким.

— Нравится тебе или нет, — сказала я, — но Каэр мой муж. И я хочу быть с ним честна.

— Муж по контракту. А про прошлое-то его спрашивала? — осторожно добавил он.

Повисла неловкая пауза, и в ней чётко прозвучали тихие строки куплета, что повторял певец.

Бессмертным мнит себя юнец,

Но светлым дням грядёт конец.

И я был отроком любим,

Те дни растаяли, как дым.

Я невольно замерла — интонации казались странно знакомыми.

— Какая тебе разница? — выдавила я.

— Ты говоришь, что он тебе не врёт.

Певец переключился на припев, голос его зазвучал громче, и я вдруг осознала, как сильно этот тембр напоминает Каэра. Холодок пробежал по спине, тревога смешалась с удивлением.

В моих жилах огонь — первобытный пожар!

В моих жилах огонь — даже смерть не страшна!

Я живу и горю — негасимый пожар.

Я живу и горю — и пылает душа…

— Телек, это что такое? — выдохнула я.

— Кофе! — оживился он. — И бурцелька, маленькая корзиночка с брусникой, — и вдруг погрузился в увлекательное, детальное объяснение технологии прожарки зёрен, выпечки, нюансов вкуса, полностью заглушив музыку.

Когда, наконец, он перевёл дыхание, я смогла уловить несколько строк.

Из недр земли огонь лихой

Я поглотил своей душой.

Я больше стал, чем человек,

Мой нескончаем будет век!

— Нет, эта песня! — воскликнула я.

Он стих, делая долгий последний глоток кофе, словно готовил меня к финалу.

Я живу и горю — негасимый пожар.

Я живу и горю — Но истлела душа…

А как только начался заключительный проигрыш, Телегон, как ни в чём не бывало, заметил:

— Ах, песня… Они совершенно неправы, что репетируют прямо в зале. Надо распеться, так хоть что-то исполните нормально! — бросил он с лёгкой улыбкой. — Ладно, Ир. Жаль, что ты мне не веришь, но это твоё право. Допивай кофе. Если хочешь, можешь ещё заказать за счёт заведения, а я, наверное, пойду. Меня другие дела ждут.

Он сунул часы в карман, встал, и, уходя, наказал музыкантам «исполнить что-то на совесть». И они, уже слаженно и громко, заиграли ту же песню.

Я дослушала её до конца, и в груди словно застыл комок. Каждое слово отзывалось странным эхом, будто перекликаясь с историей Каэра, его таинственным прошлым, огнём, уязвимостью, одиночеством. Музыка стихла, но строки продолжали звучать у меня в голове, раз за разом прокручиваясь, заставляя сердце биться быстрее.

Я осторожно взяла сумку и вышла из кафе. На улицах города было тихо, но тревога не отпускала: слова песни словно пытались подсказать что-то важное, незримое, что мне предстояло осознать.

Сев в самоходку, я медленно тронулась домой, прокручивая в памяти каждый куплет. Дом казался спокойным, но внутри меня бурлило чувство, что впереди новые откровения и испытания, а прошлое Каэра всё ещё оставалось частью этой сложной, незримой реальности, в которую я постепенно втягивалась.

Вечером, когда дом погрузился в мягкий полумрак, я снова поймала себя на том, что хожу по кабинету туда-сюда, перебираю бумаги, переставляю стулья в гостинной только ради того, чтобы занять руки.

— Ты чем-то обеспокоена, — заметил Каэр, едва вошёл. Он остановился в дверях, чуть прищурившись, и я почувствовала, что он видит насквозь.

— Я… — выдохнула и заставила себя улыбнуться. — Всё нормально. Я заказала платье.

— Платье? — он подошёл ближе, его взгляд стал мягче. — Хорошо. Уверен, тебе пойдёт.

— А ещё… я встретила Телегона. — Слова прозвучали неожиданно громко в тишине комнаты.

Брови Каэра чуть дрогнули, в голосе скользнула тень тревоги:

— И?

— Отдала ему часы, — поспешила я пояснить, — и он уговорил меня выпить с ним кофе.

Он нахмурился:

— Что выпить? Опять что-то не слишком уместное?

— Ничего такого. Это просто тонизирующий напиток из моего мира, ну, вроде чая, но вкус совсем другой. Более горький, жареный… — я села на край кресла, будто оправдываясь.

Каэр молчал, а я опустила взгляд на огонь в камине. Пламя медленно облизывало поленья, потрескивало, будто поддакивая моим мыслям, и в груди становилось теплее — но и тревожнее. Вновь заиграла в голове песня. Словно сама мелодия вытягивала наружу то, о чём я пыталась не думать. Я и не заметила, как стала тихо насвистывать её, почти шёпотом, будто для себя.

— А вот теперь я понимаю, — вдруг сказал Каэр, и в его голосе что-то насторожило.

Я вскинула голову.

— Каэр?..

— Ответ — «да», — он чуть скривил губы в нелепой усмешке. — Впрочем, «нет» тоже подходит.

— Теперь

я

вообще ничего не понимаю! — воскликнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Он вздохнул и шагнул, медленно, будто собираясь с мыслями:

— Это старая песня. Очень старая. И то, что ты её услышала — не случайность, я уверен. Фтодопсис прекрасно знал, что она сыграет.

— Ты хочешь сказать, она про тебя? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.

— Ты ведь именно это не решалась спросить?

Я неловко кивнула.

Каэр задержал на мне взгляд, и в нём на миг мелькнула тень боли.