Я завела двигатель. Рычание «танка» заполнило пространство — сначала неуверенное, затем набирающее силу. Люди оборачивались вслед нам, кто-то ругнулся, кто-то лишь удивлённо махнул рукой. Я выжала рычаг, и машина тронулась с места, глухо и упорно, как зверь, разбегающийся по булыжной мостовой.

— А дальше?

— На заброшенные киноварные шахты. Я точно не знаю, но где-то недалеко от поместья должна быть развилка.

— Дорогу я знаю. Но почему туда? — удивилась я, уже набрав приличную скорость. — Это ведь земля Каэра.

Вене вцепился в поручень, бледный, но собранный. Его пальцы дрожали. А в глазах мелькнуло вновь то чувство вины и решимости, которое я уже видела раньше:

— Я знал, что Фтодопсис не имеет отношения к меркуриям… я не противодействовал этой его афере. Даже немного помог, рассказал ему о том, что за человеком был Томас Эйх. Друзьями нас назвать было сложно, но добрыми коллегами, вполне. Ваш супруг, к сожалению, не казался мне слишком уж достойным его наследником.

— И вы решили лишить его всего?

Он откашлялся, словно ему не хватало воздуха, и взглянул на меня с каким-то жалким, почти детским упрямством:

— Нет, Фтодопсис уверял, что затеял эту авантюру с титулом только ради территорий, точнее ради этой шахты. По его словам, это «энергетически ёмкое место», и без ртутных жил обладающее огромным потенциалом. Говорил, что пытался перекупить её, но получил отказ, и обещал, что если получит земли Томаса Эйха, то поместье и деревню тут же вернёт настоящему родственнику.

Я вздрогнула от гнева, и слова вырвались резче:

— И вы ему поверили?

— Ир'на, осторожнее! Вы же нас убьёте! — неистово заголосил декан, когда я с заносом влетела в поворот.

— Честно говоря, и правда, прибить вас хочется... Но почему вы вдруг усомнились в своём покровителе и поверили мне?

— Фтодопсиса я видел на второй день после пожара. Ещё в бинтах… но он был слишком бодр для человека, пережившего такое. И вместо того, чтобы спрашивать о людях, о последствиях он яростно требовал от меня отыскать на руинах какой-то энергоёмкий контейнер. Он решил, что его забрали вы, и выдвинул обвинения против вашего мужа… чтобы вас припугнуть.

— Вене, да что ж вы за человек такой! Чемпион закрытых глаз и удобного равнодушия.

Он вздрогнул, но не стал спорить. Весь его вид кричал о том, что совесть точит его не хуже, чем дорога трясёт самоходку.

— Простите. Я… я боялся вмешиваться в вашу жизнь, в вашу семью. Я думал, что вы разберётесь, что это — личное, и что от меня мало что зависит.

— Так он именно вас и припугнул?

— Он, будто рассуждал вслух, обдумывал, а не стоит ли ему попробовать поднять дело о смерти Томаса Эйха и вскользь проговорил, что найдёт способ угомонить упомянутого Каэром свидетеля тех событий. Мне показалось, что он знает, что ваш супруг говорил не о себе.

— О вас?

— Да. Я видел, как Томас самовозгорелся. Как пожирал его огонь. Я точно знаю, рядом не было никого, кто мог бы это сотворить… Я побежал тогда за помощью, а когда вернулся, уже и праха не осталось…

Мы вырвались из города. Ещё несколько минут — и вот громоздкая самоходка, несмотря на свой почтенный возраст и нелепую конструкцию, уже бодро бежит по грунтовке вверх в горы. Трава, местами проросшая на дороге, была примята, но колея ли это от колёс или просто какие-то звери протоптали тропу?

— Вене, молите кого хотите, — выдохнула я, чувствуя, как дрожит металл под руками, — но пусть ваше предположение про шахту окажется правдой! Пусть хоть раз всё сойдётся не против нас!

— Возможно, мы этого и не узнаем, — глухо пробормотал он, не отрывая взгляда от проносящихся мимо деревьев, — вы нас раньше убьёте…

Он говорил это с таким усталым отчаянием, будто сам надеялся именно на это.

Машину трясло, как в лихорадке. Старый корпус скрипел и вибрировал, будто сам стонал от напряжения, но не сдавался. Каждая яма отзывалась во мне — болью в груди, гулом в висках, тупым страхом в животе. Воздух за окнами был густой, дрожащий от пыли, как будто сам мир затаил дыхание.

Декан Вене, всё так же бледный, почти висел на поручне. Взгляд его метался по сторонам — виноватый, потерянный, обречённый. То ли он надеялся увидеть дорогу к искуплению, то ли просто искал способ выжить, если я потеряю управление.

— Ир'на… — начал он, но я перебила его, стиснув зубы:

— Молчите. Если вы сейчас скажете хоть слово, кроме «вот он», — я вас выкину отсюда прямо на повороте.

Он сжал губы. Впереди клубился туман — тёплый, тяжёлый, будто дышал чем-то живым. Я прибавила скорость.

— Ещё немного, — прошептала я, — ещё чуть-чуть…

И вдруг, за последним изгибом горного склона, когда солнце ударило в глаза, я увидела.

Там стояла самоходка. Начищенные до блеска лазурные бока нагло сверкали под солнцем. Её двигатель был ещё тёплым, воздух над ней дрожал. Вене был прав — мы именно там, где нужно.

Губы пересохли, сердце колотилось. В груди тесно, в голове один звон — и в этом звоне было всё: страх, облегчение, ужас, надежда.

Он был здесь.

Каэр где-то рядом.

Едва запарковавшись, я схватила колбу с томаизловым реагентом и футляр со шприцами, не то от отчаяния, не то от предвестия. Внутри всё со звоном дрожало — стекло, металл, надежда и страх. Но ещё громче стучало моё сердце.

Вене уже вылез на землю, поправил шляпу и огляделся. Но ко входу в шахту идти медлил, словно не решаясь сделать шаг в тень неизвестности.

— Господин декан, не мучайтесь. Просто дайте мне револьвер, — сказала я коротко, не скрывая в голосе приказа.

Он вздрогнул, но послушно сунул руку в кобуру. Пальцы его дрожали.

— А вы стрелять умеете? — спросил он, как будто пытался выиграть время.

— Нет. — Я ответила открыто, холодно. — Но, клянусь, если он что-то сделал с Каэром, я этого мерзавца и без умения изрешечу.

Вене закашлялся, потом тихо хмыкнул:

— Давайте уж лучше я, а вы — за мной.

Мы шли всё дальше, вниз — и чем глубже становилось, тем тяжелее был воздух. По стенам змеились провода, которых здесь не было три недели назад, кое-где из них сыпались редкие искры, потрескивали изоляторы. Пахло железом, озоном и чем-то едва различимым, сладковато-гнилым запахом какой-то особой «больничной» скорби.

Я скинула плащ — от духоты и волнения кожа буквально горела. Ткань соскользнула с плеч, но легче от этого не стало. Пульс отдавался в висках, как молот. Я перебросила плащ через руку и перекинула чехол со шприцами на лямке через плечо, чтобы обе руки были свободны.

Вене шёл впереди, с револьвером в руке. Ни тени сомнения больше — только решимость. Шагал ровно, быстро, вглядываясь в темноту, будто мог взглядом прострелить всё пространство впереди. От его походки теперь веяло чем-то иным, почти героическим — человек, который слишком долго шёл на сделки с совестью, наконец решил действовать.

По коридорам тянулись кабели, похожие на жилы. Где-то искрило, где-то журчала вода. Из-за каждого поворота веяло теплом, всё сильнее, всё липче. Казалось, сама давно выработанная, мёртвая шахта дышала — и выдыхала из недр жар, от которого в груди поднималась тревога.

— Осторожнее, — коротко бросил Вене, пригибаясь под низко висящим проводом. — Тут явно недавно его проложили, может быть под напряжением.

Я машинально кивнула, хотя он этого не видел. Хотелось сказать хоть что-то, но язык прилип к нёбу. Страх и надежда мешались внутри, как ток и пламя — я почти чувствовала, как гулко звенит пустая порода вокруг нас, как под ногами что-то дышит.

Именно здесь — совсем рядом, за несколькими перекрёстками тоннеля — когда-то раскрылся портал. Сюда меня выкинуло из проходной комбината с этим чёртовым контейнером в руках… тем самым контейнером, томаизл из которого нынче был основным реагентом в связующем составе, что, переливаясь, булькал средь шприцов в колбе.

Воздух звенел — не просто от электричества, а будто от самого напряжения пространства. По полу стелился пар, и в нём плясали синеватые искры. Гул был низкий, утробный, и казалось, что из самой глубины кто-то шепчет, зовёт.