— Сколько у тебя времени? — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает холодный ком.

— У этой личности… — он замолчал, будто взвешивая каждое слово, — пара лет. В лучшем случае. А всего… пока этот процесс перерождения не станет постоянным, не знаю. Может, тридцать, может, сорок лет. Но вряд ли больше… Но ты-то не переживай, новый я буду помнить о наших договорённостях.

У меня в груди что-то хрустнуло. На миг стало трудно дышать, будто воздух сгорел, не долетев до лёгких.

— Нет! — голос сорвался на шёпот, но в нём звучала почти ярость. — Нет, в бездну кого-то нового, в бездну другие личности! Мы отделим от стихии тебя, именно тебя! Не какую-то абстрактную «следующую версию», а того, кто стоит здесь сейчас! Мы успеем. Мы должны успеть.

Каэр медленно поднял на меня глаза. Взгляд его был таким тяжёлым, что мне на секунду показалось — сейчас он оттолкнёт меня или уйдёт. Но нет: где-то в глубине этого взгляда мелькнул слабый, осторожный, почти неловкий отблеск благодарности.

— Ты серьёзно? — тихо спросил он.

— Серьёзнее не бывает, — выдохнула я, чувствуя, как от сердца отрывается кусок, но не свожу с него взгляда. — Ты не должен исчезнуть!

Он тихо усмехнулся, но улыбка была такой хрупкой, будто могла рассыпаться от малейшего слова.

— Тогда, может быть… у нас и правда есть шанс.

Он тихо обнял меня, и в этот миг казалось, что весь мир замер. Время растянулось, ночь обволокла нас, а мы просто стояли, молча, чувствуя дыхание друг друга. Каждое мгновение тянулось бесконечно долго, и в этом молчании сквозило то, чего словами не выразишь — доверие, страх, надежда.

Наконец, он отпустил меня. Ни слова, ни взгляда — и всё же я почувствовала, что в этом уходе было больше, чем простая привычка. Он проводил меня до комнаты, ступая тихо, почти невесомо, будто боясь разбудить что-то важное в доме. И только закрыв дверь, я осталась одна.

В темноте комнаты мысли будто раскочегарились, перемешались с воспоминаниями о песне, портретах, грозе и огне. Я села на край кровати и поняла, что ни одна гроза, ни один огонь, ни одна буря никогда не казались мне такими страшными, как возможность… увидеть вместо него кого-то чужого.

Утро выдалось на редкость тихим. Солнце только-только поднялось, расцветив туман золотом. Когда я спустилась в столовую, Каэр уже был там — и, к моему удивлению, выглядел не как человек, который полночи напролёт раздумывал о судьбе собственной души.

Он сидел за столом, что-то чертил в блокноте и насвистывал мелодию, которую я вчера пыталась выгнать из головы. Улыбка то и дело трогала уголки его губ, и на лице не было ни тени вчерашней мрачности.

— Доброе утро, Ир'на, — сказал он с неожиданной лёгкостью, поднимая голову. — Сегодня завтрак подадут сюда, я попросил. Решил, что нам с тобой положен маленький праздник.

— Праздник? — осторожно уточнила я, усаживаясь напротив.

— Да. Во-первых, потому что ты теперь мой официальный научный ассистент, — он подмигнул, — а во-вторых, потому что вчера был… тяжёлый вечер. К чему уносить тягости в новый день.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть к его неожиданно лёгкому тону. Вчерашняя ночь до сих пор стояла у меня перед глазами — тёмная галерея, пламя свечи в его руке, тяжёлый разговор о смерти и перерождении.

— Ты сегодня странный, — не удержалась я.

— Не странный, — мягко возразил он, — а практичный. Если всё время думать о том, сколько осталось, можно и с ума сойти. А пока у нас есть утро, чай и булочки с брусникой, я предлагаю их не упускать.

Я улыбнулась, тень тревоги промелькнула на душе, но как и Каэр, я постаралась её отогнать. На подоконник вспорхнула синичка, громко чирикнула.

— Вот, твои неофициальные ассистенты пожаловали, — сказала я.

— Можем прогуляться, — отозвался он. — И с ними познакомиться.

Синица снова чирикнула, словно соглашаясь.

— Каэр, — возразила я, — всё же нам надо работать... заняться исследованиями.

— Надо. Но… я уже столько веков этим занимаюсь. Я устал от тайн, от этих вечных исканий. Мне хочется просто пожить, раз уж появилась та, от кого можно не прятаться.

— И которая хочет тебя исцелить. Надеюсь, ты не думаешь, что я пошутила?

— Нет, но я не хочу зацикливаться на этом… — он вздохнул, и взгляд его чуть потух. — Я верю, что ты сделаешь всё, что в твоих силах. Но если вдруг не получится, я хочу, чтобы у меня было что-то нормальное, человеческое, чтобы вспомнить, за что зацепиться. Так что, ты со мной?

Мы вышли в сад. Земля под ногами была ещё по-утреннему влажной, туманный воздух пах мокрой травой и чем-то свежим, пронзительно чистым. Синичка снова вспорхнула на ближайшую ветку, будто специально подождала, пока мы выйдем, и теперь проверяла, идём ли за ней.

Каэр шёл рядом, шагал неторопливо, руки держал в карманах. И от этой обычности, от отсутствия его привычной напряжённости внутри у меня будто что-то щёлкнуло.

Мы молчали, иногда он показывал какой-то куст или дерево, говорил, что через пару недель там распустятся цветы. Его голос звучал мягче, чем обычно, спокойнее, и я вдруг подумала, что эта прогулка — честнее всех моих прошлых «свиданий». Сколько же раз я сидела напротив «подходящих» людей, пытаясь понравиться, выбирая слова, улыбаясь так, чтобы не слишком, но и не слишком мало? И вот теперь я иду по саду с человеком, который прожил десятки жизней, и чувствую себя настоящей — без масок, без этого вечного давления быть удобной.

Мы сделали круг, вернулись к дому. Синичка чирикнула напоследок и улетела в сторону деревьев.

— Хорошая прогулка, — сказал Каэр, открывая передо мной дверь.

— Очень, — ответила я и поняла, что улыбаюсь не из вежливости или чтобы быть милой, а по-настоящему.

Мы вошли в дом, в прихожей пахло сухими травами — Вестия, видимо, развесила новый пучок в углу. Каэр молча помог мне снять плащ, аккуратно стряхнул с него капли и повесил сушиться. Всё это было так буднично, но оттого тепло, что я снова почувствовала это странное, почти непривычное для себя чувство — уют.

— Ты пойдёшь в лабораторию? — спросила я.

— Да, — кивнул он. — Но сначала посмотрю кое-какие записи в библиотеке. Если хочешь — заходи потом.

Я только кивнула. Не хотелось отпускать это ощущение простоты и тихой радости, что было со мной в саду.

Когда он ушёл, я осталась одна в гостиной, села в кресло и, подперев щёку рукой, смотрела, как в камине горят поленья. В голове снова всплыла мысль — о честности. С Каэром было странно, иногда трудно, иногда даже страшно, но теперь рядом с ним я чувствовала, что мне не нужно притворяться.

После я долго бродила по дому, словно примеряя на себя это новое ощущение лёгкости. Вестия колдовала на кухне, и я заглянула к ней — та, как всегда, радостно отчиталась, что обед будет готов вовремя. Ригги с Энид тоже справлялись на славу: в саду стало заметно чище, а из окон гаража больше не торчали обугленные балки — Ригги обещал скоро поставить новые ворота.

За обедом было тихо, почти уютно. Каэр шутил редко, но сегодня как будто был в необычайно хорошем расположении духа. Я старалась не думать о том, сколько ещё продлится эта идиллия. Вдруг всё это хрупкое равновесие снова разрушится, если буря придёт слишком рано или если мы не успеем сделать всё, что задумали?

Вечером мы спустились вниз. Каменная лестница, ведущая в лабораторию, была прохладной, но я уже привыкла к этому полумраку и запаху озона, который словно пропитал здесь всё. На столах лежали аккуратно разложенные схемы, графики и заметки.

Я остановилась перед длинной стойкой, на которой стоял аккуратный ряд пробирок. Их содержимое переливалось — алое, но с ярким металлическим блеском, какой бывает у ртути.

— Что это? — спросила я тихо, не отводя взгляда.

Каэр подошёл ближе, плечи чуть напряжены, и спокойно, почти без эмоций, ответил: