Когда мы выбрались в зал, нас встретил мягкий, но уже мирный свет — Вене зажег найденный здесь же фонарь и суетился над Леоном. Парень лежал на полу, перевязанный, бледный, но также недвижимый.

— Он жив? — устало спросила я.

— Пульс есть, — кивнул Вене. — Отвезу в больницу на самоходке Фтодопсиса. На вашем чудище я путешествие повторять не рискну.

Каэр хрипло усмехнулся, но сил на ответ не нашёл.

— Может, вернуться за вами? Принести одежду? — предложил Вене, уже приноравливаясь к тому, как он будет тащить раненого.

— Не нужно, — ответила я. — Мы немного отдохнём, а потом поедем в поместье. Нам нужно... просто прийти в себя.

— Что ж, — вздохнул Вене. — Тогда скажем, что той штольне, куда провалился Фтодопсис, что-то рвануло — это правдоподобно, и тело скорее всего никто искать не сподобится. В полицию я пойду с этим завтра утром, чтобы вас не успели хватиться. Там уж будем разбираться и с этим безобразием, и с вашим процессом… А пока пусть хотя бы ночь вас никто не тревожит.

— Спасибо, господин декан, — улыбнулась я.

— Если найдёте шляпу, прихватите, пожалуйста, — отозвался он, взваливая на себя бесчувственного Леона, и медленно зашагал прочь.

Когда мы наконец выбрались наружу, ветер обдал нас прохладой — чистой, живой, почти осязаемой. После душного жара подземелья она казалась благословением.

Солнце клонилось к закату, растекаясь по небу янтарными волнами. Всё вокруг сияло — даже пыль на наших ладонях, даже мокрые от пота волосы Каэра.

Я остановилась, щурясь от света, и вдруг заметила что-то странное.

— Подожди, — прошептала я, — наклонись.

Он удивлённо посмотрел на меня, но всё же склонил голову. Я провела пальцами по его вискам — и не ошиблась.

— Каэр… у тебя седина на висках.

Он будто не поверил, усмехнулся с лёгкой растерянностью:

— Да это просто мой цвет. Серо-стальной, ты же знаешь. На солнце блестит слишком ярко — вот тебе и показалось.

— Нет, — чувствуя, как сердце сжимается от странного волнения, возразила я и выдернула пару волосков. — Смотри сам… вот же! Белые. Совсем белые.

Он замолчал. Пальцы неуверенно коснулись волос, потом он взглянул на меня — медленно, будто издалека.

— Они теряют пигмент… — произнёс он почти шёпотом. — То есть получается… я старею… я теперь… человек.

Я стояла, глядя на него, и не могла вымолвить ни слова.

В его глазах, где раньше всегда отражался внутренний огонь — тот самый, что не отпускал его ни на миг, — теперь отражалось небо. Простое, вечернее, самое обычное.

Он пошарил по карманам деканского сюртука, что был ему безбожно мал, и, не найдя ничего подходящего, обратился ко мне:

— Ир'на, есть у тебя что-нибудь, что не жалко спалить?

Я вынула пыльный платок. Каэр взял его в руки, сосредоточился… и… ничего не произошло.

Он тихо рассмеялся, будто сам не верил в сказанное:

— Не получается! Представляешь? Нам всё удалось! Я просто нормальный человек, Ир'на… Да, я не смогу теперь сам погреть чайник… Но сколько всего я могу! Смогу дожить до утра. Смогу не бояться, что убью кого-то ненароком. Смогу состариться рядом с любимой женщиной. Завести детей.

— Это в наш контракт не входило, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла и слёз.

— А ты не хочешь? — тихо спросил он.

— Хочу, — прошептала я, коснувшись его губ. — Но сначала… нам нужен будет котёл. Раз теперь некому греть ванну просто руками.

— Ха, — усмехнулся он, — значит, придётся перестраивать поместье. И купить спички. Много спичек. Вестия меня убьёт, если я сунусь в её коробку.

— У меня есть что получше, — сказала я, доставая из кармана зажигалку.

Он принял её осторожно, будто реликвию, и усмехнулся:

— Из твоего мира? Карманная горелочка сразу с огнивом…

— Ага. В первый день, когда я сюда попала, меня арестовали за то, что пыталась её продать. А потом ты заплатил штраф — и её вернули.

— Не углядели ценности, остолопы, — сказал он с мягкой, почти нежной усмешкой, подбрасывая зажигалку в ладони. — Как и я, дурак… В первый день, когда ты пришла, пытался тебя прогнать. Кричал, пугал. А теперь жалею. Очень.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему плечом.

— У тебя тогда были причины, — тихо ответила я. — А теперь это просто забавная история о недоразумении.

Я посмотрела на него — в его взгляде отражался закат, усталость и счастье.

— Правда, чувствую, завтра нас ждут новые истории. Чиновники, репортёры… на процессе нас точно жалеть не станут. Особенно тебя.

Каэр усмехнулся, покачав головой.

— Пусть. После всего, что мы пережили, их слова — как мошкара. Потерпим. Главное, что теперь у нас есть «после». — Он сжал мою руку. — Вене обещал нам ночь без полиции и газетчиков. Не будем тратить её на тревогу. Поехали домой!

Каэр нежно обнял меня за плечи. Я глубоко вдохнула. Воздух был прозрачным, и где-то далеко в долине звенели цикады.

— Домой, — повторила я.

Теперь я на самом деле понимала, что такое дом.

Что такое любовь.

И что такое счастье.

Процесс, обещавший быть скорым, растянулся почти на полтора месяца. Каэра, к счастью, больше никто не держал под стражей, но двор поместья оброс газетчиками, как старый дуб плющом. Они стояли сутками, ловя нас у ворот, как будто каждый день надеялись на сенсацию похлеще вчерашней.

Леон во всём сознался. Сказал, что Телегон оплачивал его долги и обучение сестры — а дальше шёл по инерции, уже не понимая, во что ввязался. Энид добилась, чтобы их брак признали недействительным, но навещала его в больнице, а потом и в тюрьме. Думаю, когда его выпустят, они снова сойдутся — её-то он не обманывал.

Я помогла Энид найти место при университете, да, честно говоря, и сам Леон перестал меня так раздражать. Кроме того, что он явно раскаивался, со сломанным носом он стал меньше похож на Игоря.

Тело Телегона, разумеется, не нашли. Никому не хотелось исследовать дно заброшенной аварийной шахты, особенно после того, как туда почти провалились два исследователя из городской службы. В отчёте это назвали «локальной нестабильностью» и потребовали от нас закрыть туда доступ.

Активы Фтодопсиса арестовали, чтобы возместить ущерб и выплатить компенсации пострадавшим. Университет получил не только деньги, но и многое из его техники, однако устройство для перемещения между мирами так и не нашли. Будто его и не существовало вовсе.

Большую часть обвинений с Каэра сняли. Университет всё же обязал его выплатить часть материального ущерба — и уволил. Ректор, сломавший ногу при неудачной попытке скрыться с балкона, затаил обиду.

Зато у Каэра появилось время, чтобы переоборудовать дом. Разработать энергоэффективный котёл и провести наверх горячую воду и отопление.

А на место мужа при университете наняли меня — Вене подсуетился.

Так что три дня в неделю я работаю на том самом гранте. Видел бы мой старый научник, чем я сейчас занимаюсь — потребовал бы срочно выдать сразу докторскую, ну, либо сдал бы меня психиатрам.

Сам декан стал часто бывать у нас в гостях. Про череду перерождений Каэра мы ему не рассказывали, но он уверовал в некую спиритуальную передачу сознания между меркуриями и в то, что в Каэре живёт частичка Томаса Эйха. Так и есть, хоть это и другой человек.

Вместе они запатентовали «карманную горелку». Первой в документах стоит имя Каэра. Но рекламой и сбытом этого полезного устройства занимается, конечно же, Вене. Не только потому у него талант, но потому что наша фамилия по-прежнему у некоторых людей вызывает суеверный ужас.

Впрочем, нанять новую прислугу это нам не помешало — тут Вестия постаралась. Так что хотя бы в деревне от нас теперь не шарахаются.

Сам Каэр по-прежнему путается, если спросить его про возраст, но здания уже не сжигает. По документам, в которые он давно не заглядывал, ему сорок. Как-то так он и выглядит, и помнит примерно столько же. Тени грехов и сожалений далёких предшественников перестали приходить даже в кошмарах. А три прошлые жизни он по-прежнему видит, как кино — помнит, но не чувствует.