— Хорошо… шанс есть… отдашь новому… но сейчас… спрячься.

— Нет, — я качнула головой, чувствуя, как губы пересохли, а волосы прилипли к вискам.

— Ир'на! — крик его пронзил жар, будто раскалённый клинок. — Не дай мне тебя сжечь!

Я почти на ощупь вытащила шприц. Стекло сверкнуло в дрожащем свете — крошечный сосуд, в котором заключена была надежда.

— Ты сможешь, — воскликнула я, стараясь убедить не только его, но и саму себя. — Ты сдержишь… я знаю, ты сдержишь!

— Я сам едва держусь, — губы его дрогнули в неестественной усмешке: страшной, обречённой.

— Ничего, — я сделала шаг, потом ещё. Воздух дрожал, казалось, вот-вот рухнет стеной жара. — Я помогу. Мне ты вреда не причинишь, слышишь! — закричала я. — Я не боюсь твоего огня! Я в нём не сгорю!

Он закрыл глаза, будто молился. Пламя вокруг стало гуще, тяжелее, зашипело, отбрасывая искры. Маленькими, осторожными, но решительными шагами я приближалась — как будто каждое мгновение у меня отнимало что-то человеческое, но возвращало силу.

Жар нарастал, дышать становилось труднее, платье тлело, ткань сыпалась по краям, но я не чувствовала боли. Был только он — огонь и Каэр в центре, и мне казалось: если я остановлюсь, этот огонь съест его полностью.

— Держись, — прошептала я, уже почти теряя голос. — Я рядом. Ты не один.

Жар гудел вокруг, как живое существо — не воздух, а плотная огненная ткань, вибрирующая, шипящая, пульсирующая в такт биению сердца Каэра. Я едва удерживалась на ногах, колени подламывались, в ушах звенело, будто сам огонь ревел внутри головы.

Я добралась до него. Вплотную. Отсоединить от установки я его не могла, она тоже служила своего рода стабилизатором… Но могла уже прикоснуться.

Кожа его пылала, но не обугливалась. От него самого исходило странное, плотное сияние, в котором дрожали языки пламени, не касаясь и моего тела, будто он сам не позволял им дотянуться до меня.

— Ир'на… — едва слышно выдохнул он, — только не медли… уходи сразу…

— Тсс, — я приложила ладонь к его щеке, и сквозь жар почувствовала слабое биение — живой, настоящий пульс. — Потерпи, мой хороший… я спасу тебя, слышишь?

Рука дрожала.

Я знала каждую формулу, каждый шаг эксперимента, видела собственные заметки, перечёркнутые и переписанные по десять раз, но — ведь это было на крысах. Крошечные тела, жалкие, беспомощные. Не он.

Если ошиблась хоть на микродолю — реагент не свяжет камень...

— Ир'на, не смей сомневаться, — прохрипел Каэр, будто прочитал мои мысли.

— Я… — я сглотнула, не находя слов. — Я не уверена, а вдруг это не спасёт… вдруг убьёт тебя тебя.

Он усмехнулся через боль, — еле заметно, но в этой усмешке было столько усталости, столько покорного достоинства, что сердце сжалось.

— Спасти? — он улыбнулся мягко, так, будто говорил с ребёнком. — Любимая, ты уже спасла. Не нужно больше.

Он с трудом подвинул руку, заклёпка на держащем её ремне расплавилась, а кожа под ним на мгновение вспыхнула, но он всё же коснулся пальцами моего лица. Движение было невыносимо нежным, почти нереальным на фоне всей этой адской машины.

— Сделай это, — прошептал он. — Если убьёт — пусть. Главное, это остановит цикл. А обо мне… будет кому помнить.

Пламя вокруг качнулось, будто на мгновение послушалось его.

Я смотрела ему в глаза — и видела не страх, не боль, а смирение, глубину, в которой уже начинала гаснуть жизнь.

— Каэр… — выдохнула я.

Я не помнила, как решилась. Занесла руку и ввела реагент прямо в сердце, туда, где пульс ещё жил, хоть и бился неестественно, будто на изломе между мирами.

На долю секунды тишина сгустилась до звона. Потом — свет.

Он не вспыхнул, а разверзся, будто сам воздух вдруг обратился им. Ослепительно-белый, с примесью золота, он вырвался из Каэра, из каждой его жилы, из самой его сущности. Волна прошла по стенам, по полу, по металлу — и всё вокруг дрогнуло.

Ремни, державшие его, рассыпались в прах. Провода вспыхнули и лопнули, как струны. Катушки взорвались клубами расплавленной меди. Я упала на колени, прикрывая глаза, но свет проникал даже сквозь сомкнутые веки. Он прожигал не тело — душу.

Жар сменился могильным покоем. Воздух стал густым, звуки растворились. Ни треска, ни грохота — только глухая, нереальная тишина.

Когда я смогла вдохнуть, всё вокруг уже тонуло в мягком сиянии. Тени исчезли. Казалось, сам мир дрожит на грани исчезновения.

Прошла то ли секунда, то ли вечность. Свет угасал медленно, будто не хотел отпускать нас обратно в реальность.

Я очнулась, лежа на груди Каэра. Он был без сознания, но дышал — ровно, глубоко, как человек, которого наконец отпустила боль. Кожа его была холодной, но живой, без следа ожогов. И всё же… что-то изменилось.

Неуловимо, тонко, почти невидимо — в линиях лица, в расслабленности черт, в самом выражении. Я провела пальцами по его щеке. Он не шевельнулся.

— Ир'на… вы целы?.. — донёсся откуда-то, словно из-под воды, сдавленный, хриплый голос Вене.

Я с трудом повернула голову. Декан стоял, пошатываясь, у стены — лицо осыпано пылью, волосы в беспорядке, а по лбу струилась кровь. Видимо, взрывная волна швырнула его в сторону. Он поднялся и, морщась, попытался улыбнуться.

— Каэр… — голос его дрогнул, — он тоже выжил?

В этом вопросе звучало не просто изумление — страх, неверие, суеверное благоговение перед тем, что не должно было быть возможным.

— Это ведь было… так же, как тогда с Томасом, — прошептал он, — я думал, его поглотил огонь. Что от него ничего не останется.

Я не ответила сразу. Сердце колотилось в груди, дыхание сбилось. Я смотрела на Каэра — на его неподвижное, но живое лицо, и впервые за всё это время меня пронзила мысль:

а если он вернулся другим?

Если передо мной — уже не он, а кто-то новый, рожденный из света и пепла?

— Он дышит, — выговорила я наконец, и сама удивилась, как чуждо, глухо прозвучал мой голос.

— Значит, оклемается, — поспешил успокоить меня Вене, не замечая, как я побледнела. Он выдохнул, с видимым облегчением, и подошёл ближе. В его руках вдруг оказался мой плащ.

— Наденьте, — произнёс он неловко, отворачиваясь.

И только теперь я заметила: ткань на мне истлела полностью, оставив лишь грязные пепельные разводы. Смущение и растерянность смешались с усталостью — мир будто стал зыбким. Я накинула плащ на плечи, чувствуя, как дрожат руки.

Вене между тем проверил барабан револьвера и сказал уже ровнее, с деловым тоном, за которым угадывалась тревога:

— Оставайтесь тут. Я попробую разобрать завал… и поищу Фтодопсиса.

— А вдруг он нападёт? Вдруг у него тоже оружие? — засомневалась я.

— Я на тигров-людоедов когда-то охотился, с этим наглым светским львом как-нибудь совладаю.

Он шагнул к покорёженной установке. А я, сидя на полу, лишь крепче сжала едва тёплую ладонь Каэра, боясь отпустить.

Он долго не приходил в себя.

Минуты, казалось, тянулись часами, время растягивалось в вязкое, звенящее ожидание.

Я сидела рядом, прислушиваясь — к каждому его вдоху, к каждому едва уловимому движению под пальцами.

Казалось, тепло возвращается в его тело — сначала лёгкое, робкое, будто кто-то изнутри осторожно раздувал потухший уголь.

И вдруг он судорожно вдохнул.

Плечи вздрогнули, пальцы дрогнули, глаза распахнулись — пустые, ослеплённые, как у человека, только что вынырнувшего из глубины.

— Каэр… — мой голос сорвался, — пожалуйста… скажи, что ты — это ты…

Он моргнул, медленно сел, будто каждое движение давалось ему усилием. Смотрел по сторонам — в полумрак, на обугленные катушки, на расплавленные стены — и не понимал, где находится.

Взгляд его скользнул по мне, остановился, и в нём мелькнуло что-то узнающее, но будто сквозь толщу сна.

— Я… я… — выдохнул он хрипло, — как-то странно себя чувствую…

— Ты переродился? — слова дрожали, будто я боялась их услышать.