Сверху донёсся голос Вестии, возмущённый, дрожащий:

— Вы не имеете права вламываться в дом без приглашения хозяйки!

— Мы действуем на основании распоряжения, мадам, — холодно ответил мужской голос. — Отойдите, прошу вас.

Сердце у меня упало. Я вытерла ладони о передник и подбежала к двери лаборатории.

— Вестия! Всё в порядке! — крикнула я, хотя уже знала, что ничем хорошим это не закончится.

— Мадам тал Вэл! — донёсся знакомый бархатный голос. Декан Вене. — Прошу вас, выйдите или хотя бы откройте дверь. Нам нужно поговорить.

— Если это о Каэре, — я старалась держать голос ровным, — я всё уже сказала следователю.

— Речь идёт не о господине тал Вэле, а о вашем оборудовании, — вмешался кто-то другой. — Оно подлежит изъятию.

Я закрыла глаза.

— Оно нужно мне для работы! — бросила я. — И пока суд не вынес решения, никто не имеет права входить в лабораторию!

Несколько секунд — гулкое молчание, потом сухой голос Вене:

— Решения по поводу университетского оборудования принимает наш Совет. Хотите вы того или нет, но его придётся отдать.

— Вас предупредили, мадам, — добавил кто-то, видимо, полицейский. — Будете препятствовать, сломаем дверь, а вас арестуем за хищение университетской собственности.

— Минуту! — выкрикнула я, стараясь не выдать дрожь: мне сейчас никак нельзя было выбывать из игры.

Минуту… хотя бы минуту.

Я схватила чемоданчик, открыла нишу в стене за шкафом и торопливо начала прятать туда всё, что не должно было попасть им в руки: томаизл в защитной капсуле, шприцы, пробирки с кровью Каэра, даже блокнот с неоконченной серией формул.

Каждое движение отзывалось колотящимся сердцем, каждый щелчок металла казался слишком громким.

— Мадам, это приказ! — стук усилился.

— Сейчас! — выдавила я.

Закрыв нишу, я поспешно отодвинула на место шкаф и, сделав вид, что просто спускала засов, набрала воздуха, чтобы придать голосу уверенность.

— Проходите.

Декан Вене вошёл первым, за ним — двое полицейских и трое техников. Вестия стояла в дверях, красная от гнева, но её просто оттеснили в сторону.

— Это превышение полномочий, — процедила я, — тут же и другие проекты, вы должны были сначала меня в известность поставить.

— У меня на руках решение Совета и ордер, — сухо ответил Вене. — Имеем полное право изъять оборудование, относящееся к гранту.

Один из техников уже тянулся к установке на дальнем столе.

— Не трогайте! Это часть моего личного проекта! — я бросилась вперёд, заслоняя собой. — Эти опыты не имеют отношения к университету!

— Всё, что в этом помещении, приобретено или построено в рамках финансирования, — равнодушно произнёс полицейский, доставая бумагу с печатями. — Хотите — оспаривайте позже.

— Позже?! — голос сорвался. — Когда всё это окажется в чьём-то подвале или на помойке?!

Но их это не тронуло.

Техники уже отсоединяли шланги, снимали модули с генератора. Я следила, как они касаются машины, построенной Эрмием Риа больше ста лет назад, — реликвии, чьё гудение я слышала почти как дыхание самого дома.

— Прошу вас, — хрипло сказала я, — не трогайте генератор. Он нестабилен, при переносе может дать утечку!

— Мы знаем, что делаем, мадам, — сухо ответил один из техников.

В другой стороне комнаты кто-то вскрикнул — я обернулась.

Молодой парень резко выдернул укушенный крысой палец и в отместку резко тряхнул всю клетку.

— Осторожно! — закричала я, но было поздно.

Крыса № 27, единственная выжившая, судорожно дёрнулась и затихла.

Всё. То, ради чего я не спала несколько суток, исчезло в один миг — под неловким движением чужой руки.

Я опустилась на колени рядом с клеткой.

— Это был мой проект… — прошептала я. — Мой…

Вене молчал, отводя взгляд. Его лицо оставалось каменным, но я заметила, как он теребит перчатку — будто и сам понимал, что сейчас происходит что-то подлое, но не мог остановить.

— Простите, мадам, — сказал он тихо. — Это не от меня зависит.

— Ещё как зависит! — вспылила я. — От вас и от вашего проклятого инвестора! Этот погром — это же его идея!

Он не ответил.

Когда последний ящик захлопнулся и дверь за ними закрылась, я стояла посреди опустевшей лаборатории.

Воздух ещё хранил запах озона и крови — и тишину, которая звучала, как приговор.

Я опустила ладонь на стол, где недавно стояла клетка.

— Прости, № 27, — прошептала я. — Прости…

Они ушли, оставив за собой звенящую пустоту.

Лаборатория теперь походила на выброшенный панцирь — только стол и стул, голые стены и отблески ламп на пыли. Всё, что дышало смыслом, унесли. Даже мёртвую крысу — «для анализа», как выразился один из техников.

Я смотрела им вслед и не могла заставить себя двинуться.

Холодно. Пусто.

Но хуже всего было то, что именно эту крысу я хотела наблюдать дальше: понять, почему её организм выдержал полный цикл. А теперь — точка. Придётся всё начинать заново.

Пусть забирают остальное, подумала я, — пусть трясут пробирки и читают бессмысленные обрывки формул. Настоящие записи — те, что могли объяснить структуру вещества и схему связывания с философским камнем, я спрятала ещё в первую ночь после ареста Каэра. А то, что нельзя было спрятать, я сожгла.

Так что с изъятым им толку не будет.

Я поднялась наверх, и каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, будто в них залили свинец. Сердце стучало так, что казалось, его ритм может разорвать грудную клетку. На кухне пахло заваркой и горящими дровами — обычная, привычная мелочь, в этот момент казавшаяся почти утешением.

Вестия стояла у плиты — бледная, собранная, но с едва заметной тревогой в глазах. Когда она увидела меня, её строгий вид чуть смягчился, и молча она налила чай в кружку.

— Пейте, госпожа, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Горячий.

Я взяла кружку дрожащими руками, обожглась, но не отпустила — пусть эта жгучая боль хотя бы на мгновение заполнит пустоту, что оставила потеря крысы и разрушение лаборатории.

— Они забрали всё… — выдохнула я, ощущая, как в груди сжимается камень. — Даже крысу, которую сами же и прикончили.

— Да чтоб им руки отсохли, — пробормотала Вестия, опускаясь рядом. — Зачем мёртвую-то тащить?

— Они знали, как она мне нужна! — воскликнула я, и слёзы прорвались. — Это не просто крыса… это наш шанс. Наше спасение.

Вестия молча накрыла мою ладонь своей, крепко, как будто хотела передать всю силу поддержки одним прикосновением. Больше слов не требовалось.

— Вестия, — тихо сказала я, глотая рыдания, — сходи, пожалуйста, в деревню. Может, там найдётся хоть пара-тройка здоровых крыс… До суда всего двое суток, и я не могу терять полдня на поездку в Грейвенхольд… Да и, наверное, мне их там просто не продадут.

— Конечно, госпожа, — кивнула она, глаза её наполнились тихой решимостью. — Всё, что скажете.

— И… — я замялась, глядя на её заботливое лицо, — потом… ты можешь не уходить? Мне страшно оставаться здесь одной надолго.

— Я буду с вами столько, сколько нужно, — сказала Вестия, и в её голосе прозвучало обещание, тихое, но незыблемое.

Я подняла взгляд на окно. За стеклом сгущался вечер, воздух пахнул медью и грозой. И мне показалось, что где-то далеко, под этими тяжёлыми тучами, Каэр тоже смотрит в темноту, и ждёт. Ждёт, как я.

Прошёл целый день, и я едва успевала переводить дыхание между подготовкой животных, записью результатов и выведением философского камня из крови. Три новые крысы лежали в отдельных клетках на столе, словно маленькие сосуды надежды.

Крыса № 28 не выжила — её тело было слишком слабо, и я знала: никаких ошибок больше быть не должно. Крыса № 30 пережила отделение философского камня из крови Каэра, но продержалась лишь несколько часов. Глаза её закрылись навсегда, и я ощущала, как внутри пустота разрастается, заполняя всё пространство сердца.