Я нервно прикусила губу, ловя ритм машины — он помогал не думать.

Каждый метр дороги к жилищу Телегона будто становился метром к чему-то большему — к разговору, от которого зависело всё: и судьба Каэра, и моё собственное спокойствие.

«Если он догадывается, что контейнер у меня… — мысль ударила холодом. — Тогда это не приглашение. Это вызов».

Но я всё равно ехала.

Потому что иначе — он сам нашёл бы меня.

А я хотя бы хотела быть готовой.

Но страх подступал, как туман.

В голове всё снова и снова прокручивалась сцена в тамбуре — огонь, крик, вспышка света. Его инфернальный смех перед тем, как всё исчезло. И теперь я еду к нему. К тому, кто, быть может, чудом выбрался из пламени. Или не чудом вовсе.

Дверь открыла Марта — та самая приветливая экономка, что по-матерински успокаивала меня после аварии. Теперь же от прежней мягкости не осталось и следа. Она говорила всё так же вежливо, но её голос был натянут, как струна. В каждом слове — холодная, выверенная дистанция.

— Господин Фтодопсис ждёт вас, мадам, — произнесла она, не делая ни шага в сторону, пока я сама не прошла мимо.

Я вдруг поймала себя на странной мысли:

а вдруг Телегон говорил правду?

Что если Марта действительно не человек? Что если эта идеально ровная интонация, стеклянный взгляд, безупречные движения — не результат воспитания, а программирования… или что там с гомункулами делают?

Я тут же отогнала эту бредовую мысль, раздражённо мотнув головой. Нечего поддаваться его ядам.

Марта провела меня по знакомому коридору, и я, против воли, вспомнила тот вечер — разговоры, вино, этот идиотский поцелуй, от которого я едва не растаяла, и беспросветную ложь, тонны лжи. Каждый шаг отдавался тревогой — слишком уж тихо было в доме.

Когда Марта распахнула дверь в гостиную, я замерла.

Я ожидала, готовилась, увидеть нечто... совсем иное — человека, лежащего в постели, страдающего, с ног до головы обмотанного бинтами… с беспробудно дежурящими рядом медсёстрами. А тут…

Телегон сидел в кресле у камина, в мягком халате с лазурными завитками, с чашкой кофе в руке — живой, спокойный, ухоженный. На коже — лишь лёгкая красноватая тень, едва напоминавшая о тех ожогах. Только волосы и брови не успели отрасти, отчего его лицо выглядело чуть детским, даже более милым, чем обычно... если бы не одно «но».

На голове красовалась нелепая, вязаная

красная шапочка

.

Я едва не рассмеялась — слишком дико выглядело это сочетание: чудом переживший пожар — и в дурацкой шапке, словно карикатура на самого себя.

Но он улыбался.

Улыбался спокойно, уверенно — именно я была здесь бесправным просителем, овечкой в волчьем логове.

— Рад, что вы всё-таки пришли, мадам тал Вэл, — произнёс он мягко, с едва заметной насмешкой в голосе.

— А у меня был выбор? Вдруг, если бы я отказалась, ты бы опять попытался меня похитить. Или придумал бы иную проказу лишь ради того, чтобы снова выставить себя судьёй и жертвой сразу.

Он вежливо вздохнул, как человек, которого обидели пустяковым упрёком:

— Ну, прости, я должен был тебе и всем доказать, что твой муж опасен.

— Мне ты доказал лишь обратное. Я видела, что он успел на миг сдержать бурю. Он бы сумел и вовсе прекратить её, если бы ты меня не выпихнул. Так что

это ты

тут общественно опасный психопат. Подумать только даже сам едва не сгорел, лишь бы только выставить себя героем и борцом за правду!

— Незначительный сопутствующий ущерб, — усмехнулся Телегон, — просто царапина.

— И это тоже в тебе пугает. Я же была там, видела твоё тело, почти обуглившееся, как в фильме ужасов… я была уверена, что ты мёртв. Но ты не только ожил, ты сидишь сейчас такой красивый, и из отличий только эта дурацкая шапочка. Может, вы с Леоном сумели как-то провернуть подмену, и тот труп был кем-то иным. А башку ты побрил, чтоб хоть в чём-то соответствовать.

— Нет, это был я. Доктора видели меня и после пожара, и в промежутке, можешь у них спросить. Да, и ожоги ещё не все зажили, — он задрал рукав: предплечье действительно было покрыто рыхловатыми розовыми отметинами, только не походили эти шрамы на недельные, скорее на полученные полгода-год назад. — На мне просто заживает, как на собаке. Вырос в средиземноморском климате… знаете ли, море, солнце, хорошая еда, витаминки.

— Амброзией заблаговременно намазался, только на кудряшки не хватило?

— Вроде того.

— Либо ты такой же бессмертный, как и он. Тогда я вообще не понимаю, почему ты к Каэру привязался. Служи своей вечной батарейкой сам!

— К счастью или к сожалению, я не такой.

— А меркантильный белопальтовый гад! Что тебе сейчас-то от меня надо? Хочешь поторговаться, чтобы я своё заявление отозвала?

— Пфф, вот насмешила! Что мне твоё заявление? Тебя избил Леон, он сам подтвердит, что переусердствовал, защищая меня. А я лишь неправильно понял женщину, с которой у меня была когда-то интрижка… Вероятно, заставят меня перед тобой публично извиниться и какую-нибудь сумму за ущерб выплатить. И то, и другое мне сделать несложно. И репутацию мою это сильно не запятнает.

— Зачем ты тогда вообще меня позвал?

— Мне нужна твоя помощь, чтобы понять природу Каэра.

— Да, как ты смеешь?!

— Послушай, давай начистоту, ты ведь прекрасно знаешь, что у меня есть копии дневников первых меркуриев. Рано или поздно я разберусь, что к чему, и сам. Но тогда уж я не буду сильно задумываться о судьбе твоего муженька. Но, если ты мне поможешь понять, какие из этих записей настоящее, а какие подделка для отвода глаз, я сделаю так, что он не будет страдать. Найду способ погасить его сознание прежде, чем тело войдёт в бесконечный цикл перерождений.

Слова упали, как лед. Я ощутила, как под ногами у меня отступает земля.

«Погасить сознание» — он сказал это так спокойно, будто предлагал мне кофе с бурцельками. В моём воображении вмиг возникли все кошмары немого фильма: «погасить» — значит смерть, значит стереть то, что делает человека человеком.

Я услышала, как сердце стучит у меня в ушах. Глаза его не дрогнули. Он считал, что сделал милосердное предложение.

— Ты… — слова застряли у меня в горле. — Ты называешь это по-человечески?! Это убийство! Это моральная уродливость! Ты хочешь — убить его «по-добру»?

Он пожал плечами, как будто не слышит всего этого ужаса, — или слышит, но считает это прагматикой:

— Называй как хочешь. Я называю это избавлением. Он — угроза для многих, и для тебя, и для самого себя. Я предлагаю облегчение.

В горле у меня застрял смех — нечеловеческий, горький. Я шагнула к нему и вцепилась пальцами в край стола, удерживая себя от того, чтобы не схватить его за ворот и не расцарапать это наглое лицо. Я не слышала себя, а слышала только внутренний голос, вопивший:

Как ты смеешь?

— Насколько же ты бессердечная скотина! — выкрикнула я. — Ты смеешь решать, кто достоин жить, а кто — нет. Ты хочешь сделать из него батарейку, а не человека! Почему ты решил, что можешь взять на себя такое право?!

Телегон наклонился, глаза его блеснули, и, смакуя уверенность, он проговорил:

— Ира, я просто предлагаю сделку: ты — мне знания; я — ему избавление.

— Сколько тебе говорить, я не буду в этом участвовать, — выдохнула я. — А все переводы я уже уничтожила, так что можешь меня и крадеными дневниками не пугать. Ты всё равно их не прочтёшь!

— Ошибаешься, уже прочёл. Я доработал токсин с твоего комбината. Теперь он стабилен, не швыряется дикими порталами, а просто подбирает доминантный лингвистический паттерн и перестраивает нейронные сети под него.

— Со мной ты считывал за основу весь Грейвенхольд, а сейчас… — голос осёкся.

— Правильно! Мы с твоим мужем были изолированы в тамбуре, я практически умирал… паттерн считать можно было только с него.

Я почувствовала, как под ногами исчезает паркет. Всё, что я знала о защите дневников, о недоступности языка — вдруг оказалось треснувшим стеклом.