«если сорвусь — уходи»

.

Это было не похоже на угрозу — скорее на предупреждение. Или даже признание собственной слабости.

Как будто он хотел не напугать, а защитить.

И впервые я почувствовала, что Каэр… одинок.

Настолько, что даже свой гнев переживает один, запираясь от всего мира.

Я вспомнила, как он стоял в холле, сдержанный, почти спокойный — и как вдруг в нём проступила уязвимость, от которой у меня сжалось сердце.

«Не совсем человек». «Живой огонь внутри».

А я ведь действительно боялась, что он и есть причина грозы… и, что странно, эта мысль сейчас меня не пугала.

Заснула я только под утро, убаюканная шумом далёких ночных насекомых и едва заметным запахом дождя, который всё ещё висел в воздухе.

Утро было ясным и прозрачным — легкий ночной дождь смыл всю пыль и тяжесть вчерашнего дня.

Я спустилась в столовую, а оттуда приятный аромат привёл меня на кухню. Первым делом я заметила корзину с продуктами — должно быть, ранним утром заезжал поставщик из деревни. Свежие булки, пахнущие маслом, и кувшин ещё тёплого молока стояли на столе, будто приглашая сесть.

Каэр стоял у окна, в простом жилете, и смотрел во двор.

— Доброе утро, — тихо сказала я.

Он обернулся, коротко кивнул и, указав на стол, произнёс:

— В столовую пойдём? Или тут позавтракаем?

— Можно и тут, — улыбнулась я.

Я села, взяла булку — тесто ещё тянулось, обжигая пальцы паром.

Кусочек показался особенно вкусным после вчерашних бурь.

Каэр тоже сел, налил себе молока, молча протянул мне кружку.

Я кивнула в благодарность, сделала глоток — молоко было чуть сладкое, и почему-то это простое ощущение согревало куда сильнее, чем камин.

Мы ели почти молча. Но молчание было уже не тяжёлым, не колючим — просто тихим, утренним. Я украдкой взглянула на Каэра — его лицо не казалось таким мрачным, как обычно. Похоже, ночь действительно смыла вчерашний гнев.

Он отставил кружку, замер, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, и медленно сказал:

— Кажется, телеграмма пришла.

Сердце у меня неприятно кольнуло — за последнее время телеграммы редко приносили хорошие новости, и я вдруг почувствовала, как ладони становятся влажными.

— Надо же, я ничего не слышала, — осторожно произнесла я. — Как ты понял?

Каэр бросил на меня короткий, чуть рассеянный взгляд:

— Я чувствую электричество. — В его голосе не было ни тени шутки.

Он поднялся и вышел в холл быстрым шагом, не обернувшись.

Я медлила, глядя на ещё тёплые булки, а потом последовала за ним — уж очень хотелось знать, что там.

Я выглянула в холл, но шаги Каэра уже стихли — он уже ушёл в кабинет или в лабораторию, и я осталась одна.

Мои глаза сами собой остановились на том самом портрете, о котором говорил Телегон.

Я подошла ближе, задержав дыхание.

Да, это был он — чуть моложе, но не настолько, чтобы портрет выглядел древней реликвией.

И всё же что-то в одежде — высокий ворот, вышивка золотой нитью, странный фасон сюртука — явно намекало на иную эпоху.

Я прикусила губу: что это, просто художественный вымысел, или он действительно мог позировать сто лет назад?

Мысль показалась абсурдной, но я не смогла оторваться.

Тень, падавшая на полотно, казалась почти живой, будто портретный Каэр наблюдает за мной в ответ.

И только когда почувствовала, как спина покрывается лёгкими мурашками, я поняла — я уже не одна.

Обернувшись, увидела, что Каэр стоит в дверях, опершись плечом о косяк.

В руках — лента телеграммы, но взгляд был устремлён на меня, внимательный и странно спокойный.

Ни раздражения, ни привычной резкости.

Только тихое любопытство — и что-то ещё, от чего у меня дрогнули колени.

— Ты его уже видела, — наконец сказал он негромко, сунув телеграмму в карман. — Но сегодня смотришь иначе.

Я чуть передвинула взгляд с его лица обратно на портрет.

Сердце стучало гулко, но я всё же решилась:

— Эта картина, она выглядит очень старомодно… как в музее.

Каэр приподнял бровь, и на губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

Он не сразу ответил — будто обдумывал, как именно сформулировать.

Потом сделал шаг ближе, и его голос прозвучал тихо, почти насмешливо:

— А ты правда думаешь, что на ней изображён я?

Мне пришлось усилием заставить себя не отступить.

Я только пожала плечами, чувствуя, что щеки предательски краснеют:

— А кто?..

Он не стал сразу отвечать — лишь чуть склонил голову, разглядывая меня, как будто мой вопрос был интереснее самой картины.

— Эрмий Риа, один из моих предшественников, — спокойно ответил Каэр, даже не взглянув на картину. — Самоходку, кстати, он изобрёл и этот прототип построил.

— Давно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но в груди всё равно кольнуло — слишком уж хотелось знать, к чему всё это идёт.

— Лет сто назад, — после короткой паузы ответил он. — Хотя нет, чуть раньше. Сто двадцать, кажется.

— Ого, — выдохнула я, осознавая, что недавно разбила музейный экспонат. — Это ей столько лет!

— Столько, — кивнул он, и в голосе его послышалась едва уловимая нотка усталости, как будто этот век для него был не просто датой в истории, а чем-то очень личным, — современные, полагаю, проще водить.

— Но этот человек, вы с ним так похожи! Хоть и родство у вас не самое близкое.

— Мы все похожи, это особенность меркуриев. А его портрет я в холле повесил именно поэтому. Сам я не люблю позировать, а его многие за меня принимают.

Повисло неловкое молчание.

— Хочешь, я тебе других покажу?

Он провёл меня по холлу к лестнице на третий этаж. Коридор, ведущий к галерее, оказался совсем другим: тёмным, длинным, вдоль пустующих мансардных комнат, с низкими потолками и скрипучими досками под ногами. Я уже не раз поднималась сюда, когда ходила в библиотеку, но этот путь внимательнее разглядывала впервые.

— Здесь тихо, — пробормотала я, чуть дрожа от слабого скрипа половиц. — Как будто все прошлые обитатели просто растворились в воздухе.

— И растворились, — спокойно подтвердил Каэр, шагая рядом. — Или ушли, оставив лишь тень воспоминаний.

Когда мы вошли в галерею, воздух тут же стал другим: прохладный, чуть пыльный, но с тонким ароматом старого масла и лака. Стены увешаны портретами, около дюжины меркуриев, предшественников Каэра. Сейчас они словно наблюдали за каждым нашим движением. Свет от небольших окон мягко падал на лица, и в этом странном сумраке картины оживали. Что-то в этих лицах манило и одновременно тревожило — словно за ними пряталось больше, чем просто живопись.

Мы шли вдоль стен галереи. Я медленно рассматривала портреты — все лица были удивительно похожи: высокие, с резкими чертами, острыми скулами и внимательным взглядом. Но в то же время каждый был непохож на другого: кто-то с мягкой улыбкой, кто-то суровый, кто-то задумчивый. Все выглядели моложе сорока, и это заставляло меня ощущать странное сочетание узнавания и чуждости.

Я остановилась перед одним из портретов и тихо спросила:

— А все эти люди… они меркурии? Есть ли другие?

Каэр подошёл ближе, спокойно глядя на меня.

— Были и до них, — ответил он. — А эти — те, кто жил в этом поместье.

Я кивнула, чувствуя, как сама для себя складываю картину: все похожи, но никто не один и тот же. Как будто это были родственные души, а не просто одинаковые лица. Странное чувство потянуло грудь, будто я видела нечто большее, чем просто старые портреты.

— Ты знаешь, чем они занимались? — осторожно спросила я, снова проходя взглядом вдоль картин.

— Тут каждый имеет свою историю. Я не вспомню всех подробностей, но в общих чертах смогу тебе рассказать о каждом. Кто тебя интересует? — Каэр замер, как будто предлагая выбрать, кого разглядеть внимательнее.

Я указала на одного портрета: мужчина в длинной зелёной мантии, с очками на переносице и тонким инструментом в руках, словно проводил эксперименты с какими-то сложными механизмами.