Телегон протянул мне узкую бумажную ленту.

— Кажется, твой муж только что перевёл наши с ним милые подколки в разряд дипломатических войн.

Я развернула телеграмму и обомлела:

«ВЫ ПРИСВОИЛИ МОЮ СОБСТВЕННОСТЬ. ВЕРНИТЕ НЕМЕДЛЕННО! И ЖЕНУ ТОЖЕ.»

Где-то внутри щёлкнуло — то ли смех, то ли злость.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Теперь я официально перешла в категорию вещей. Может, мне табличку на шею повесить?

Телегон нахмурился, но в глазах мелькнула тень усмешки.

— Хочешь — я пришлю ему в ответ накладную на починку самоходки?

— А можно — счёт за моральный ущерб? — я поставила бокал на стол, ощущая, как по щекам стекает жар. — Честно, Телек, я не знаю, смеяться мне или рыдать. Он ведь… — я сглотнула и впервые произнесла это вслух: — он выгнал меня. Сказал — «убирайся», а потом… пригрозил убить, если не уйду.

Телегон тихо выругался, сжал ленту телеграммы так, что та чуть не порвалась.

— Вот значит как… — в его голосе звучала опасная сталь. — Тогда мы точно не будем спешить ничего отдавать.

Я опустила взгляд, не зная, что сказать. Наверное, мне стоило бы возмутиться или хотя бы спорить, но сил больше не было.

— Ты знаешь… — голос сам предал меня, срываясь на хрип, — ведь всё началось с какого-то идиотского вопроса про возраст. Просто… я спросила, сколько ему лет. И он сорвался. Будто я нажала какую-то красную кнопку.

Слова путались, горло сжало, и я неожиданно для себя почувствовала, что слёзы уже текут по щекам.

— Я ведь, правда, старалась, — выдохнула я почти шёпотом. — Хотела… наладить с ним хоть какой-то контакт. Но всё, что я получаю — это подозрения, крики и… и вот это. Ну, что такого-то? Телек, вот тебе самому сколько лет?

Телегон усмехнулся и, театрально приложив руку к груди, произнёс:

— Четыре тысячи семьсот тридцать два.

Я прыснула от смеха, едва не расплескав вино.

— Вот! — ткнула я в него пальцем. — Видишь? Вот так надо было отвечать! Ведь мог бы тоже отшутиться.

Он чуть наклонил голову, всё ещё улыбаясь:

— А он таки ответил или сразу рассвирепел?

— Сказал, тридцать пять, — я поморщилась, — а сразу после заистерил так, будто я его под пыткой какую-то страшную тайну выдать заставила.

Телек перестал улыбаться, но взгляд у него стал мягче. Он опустился рядом, слегка коснувшись моей руки.

— Ты не обязана терпеть такое, Ира.

Я замерла с бокалом в руках, а потом выдохнула и упрямо посмотрела на него:

— Ты когда-то грозился, рассказать мне больше про Каэра…

Он усмехнулся краешком губ, но взгляд его остался серьёзным.

— Обещал. И расскажу. Но лучше завтра, — он чуть откинулся на спинку кресла, глядя на меня поверх бокала. — А то вдруг ты решишь, что я специально пользуюсь моментом, чтобы очернить соперника.

Я моргнула и, ощущая лёгкую неустойчивость, усмехнулась:

— Думаешь, он соперник? — голос мой слегка дрожал, а щеки предательски горели. — Я по сути его экономка.

Он чуть наклонился вперёд, словно проверяя, выдержу ли я взгляд, и мягко улыбнулся:

— Может быть. Но даже экономка может быть опасной… для соперника.

Я отозвалась тихим смехом, чувствуя, как внутри всё смешалось: усталость, вино, лёгкая тревога и… странная, тёплая близость. Сердце застучало быстрее, а голос дрожал:

— Телек…

Он ничего не сказал, только медленно наклонился, и наши губы встретились. Это был лёгкий, почти исследующий поцелуй, но от него сразу же пробежала дрожь по всему телу.

Я отстранилась на мгновение, удивлённо взглянув на него:

— Ты…

— Завтра, — тихо ответил он с лёгкой улыбкой, — всё остальное завтра.

Утро пахло кофе, которого я прежде в этом мире не замечала, и чем-то сладким — может, джемом, а может, слишком мирной, тихой жизнью. Я спустилась вниз, чувствуя, как щеки всё ещё предательски горят при воспоминании о вчерашнем вечере.

Телегон в лёгком халатике, в котором он ещё больше походил на античного героя, сидел за столом, опершись локтем на край и просматривая местную газету. Он поднял глаза, коротко улыбнулся — и снова вернулся к чтению.

— Доброе утро, — сказал он ровно, без намёка на то, что между нами что-то изменилось.

— Доброе, — я села напротив, стараясь выглядеть спокойной. Но пальцы дрожали, когда я подносила чашку к губам.

Тишина тянулась слишком долго. Только тихий скрежет посуды, да редкие щелчки по его пластине. Мне хотелось спросить — всё ли это было всерьёз, или я просто с вина навоображала, что наш поцелуй что-то значил.

— Спалось хорошо? — наконец спросил он, будто бы между делом.

— Да, — ответила я чуть резче, чем хотела, и поставила чашку на блюдце так, что оно звякнуло.

Телегон чуть приподнял бровь, но промолчал. Словно нарочно держал дистанцию — то ли чтобы не пугать, то ли чтобы проверить, что я сама скажу.

Я отвела взгляд к окну, к светлому, безоблачному небу. Внутри было странное чувство: будто вчерашний вечер, да предшествующий день случился не со мной, а с кем-то другим.

Телек, наконец, отложил газету налил себе ещё кофе и чуть улыбнулся:

— Выглядишь много лучше, чем вчера.

Чувство, будто между нами что-то изменилось, всё ещё не отпускало, но он вёл себя так, словно этого не замечал. Было то ли обидно, то ли неловко.

— На дороге-то, — попыталась усмехнуться я, — спасибо, что помог. И отогрел. Не представляю, как бы я туда вчера возвращалась.

— Ты можешь и дольше здесь задержаться.

Я медленно отставила чашку и подняла глаза на Телегона:

— Скажи честно… насколько, по-твоему, он опасен?

— Ты о Каэре? — уточнил он, хотя и так было ясно, кого я имею в виду.

Я кивнула.

— Вчера он... — я запнулась, вновь прокручивая ссору. — Он не просто накричал. Он сказал, чтобы я убиралась, или… убьёт. Думаешь, это была просто истерика?

Телек не ответил сразу. Он взял кружку, сделал глоток, потом медленно поставил её на стол и посмотрел на меня пристально.

— Ты хочешь услышать правду или успокоительные сказки?

— Правду, — выдохнула я, хотя в животе неприятно холодело.

— Каэр не из тех, кто бросается словами. Если он сказал «убью» — значит, в тот момент действительно мог это сделать. — Он чуть помедлил, добавив тише: — И это не истерика. Такова его природа. Очень опасная, если её разбудили не вовремя. Ты даже не представляешь насколько.

— Спасибо, я уж насмотрелась на жаренных кур и горящие здания.

— Это не всё… Гроза ведь нередко начинается, когда у него припадок гнева. Это не совпадение, так проявляется его истинная демоническая сущность.

— Которую может активировать даже невинный вопрос про возраст…

— Не такой невинный. Ему точно не тридцать пять… и не сорок, и, скорее всего, не сто сорок… Видимо, ты пробудила в нём лишние подозрения о своей осведомлённости.

— Да, уж. Он и так считает меня твоей шпионкой. Но про возраст, ты это серьёзно?

— Не обращала внимания на его портрет в холле поместья? Этой картине явно больше века.

Я вздрогнула.

— Подожди… хочешь сказать, что он и правда может быть он… сто лет назад?

Телек чуть усмехнулся, но без веселья:

— Ты сама видела — на картине он почти не отличается от того, каким выглядит сейчас. Думаешь, это совпадение?

Я уставилась в чашку, чувствуя, как кожа на затылке покрывается мурашками.

— Господи… Я вчера всерьёз пыталась с ним спорить. С человеком… нет, не с человеком — с существом, которое может быть старше моего прадеда.

— И это только делает его опаснее, — тихо сказал Телек. — Он привык, что мир вокруг меняется, а он остаётся. Что он сильнее, старше, умнее. Люди для него, как муравьи.

Я закрыла лицо ладонями и почувствовала, как в уголках глаз предательски защипало.

— Вот чёрт… — прошептала я. — Я просто хотела узнать, сколько ему лет.

— Иногда именно с таких вопросов и начинаются войны, — ответил Телегон.