твоей
кровью, так что я всё ещё против, — ответила я твёрдо. — Сначала животные, безопасная доза. Потом метод извлечения… Могу тебя порадовать только тем, что с первым этапом уже маячит какой-то ответ, быть может, завтра…
— Не завтра. Ты забыла про бал? Через день нас ждут в Университете. Нам надо бы подготовиться.
— Бал, точно! Может, не пойдём? Так не вовремя это сейчас… У нас эксперимент полным ходом, Телегон явно что-то замыслил.
— Вот именно поэтому надо идти. Показать, что мы и над грантом работаем, а не только фаршируем крыс моей кровью. А ещё узнать обстановку.
— Да, ты прав. Но как мы оставим лабораторию, вдруг кто ещё проберётся?
— Проберётся, будет немного поджарен, — ухмыльнулся Каэр. — Не беспокойся, я постараюсь более качественную охрану организовать.
Следующим утром впервые за эту неделю мы не спускались в лабораторию. Мы просто пили чай с горячими деревенскими булочками, смеялись над какими-то глупыми шутками и слушали птиц во дворе. Их щебет казался почти непривычным после постоянного гудения приборов и скрипа пробирок.
Днём мы выехали на самоходке и просто катались по окрестностям, не спеша, без цели. Я впервые за всё это время увидела скалы со стороны, узкие полевые дороги, маленькие ручьи и мостики. Мир за пределами поместья оказался не только рабочим и тревожным — в нём были запахи травы, холодный ветер на щеках, и цветы, цеплявшиеся за обочины дорог.
Каэр был почти молчалив, но его молчание не тяготило. Наоборот, казалось, что он тоже позволяет себе отдохнуть, выдохнуть. Всё снова было «почти нормальным». И этот мужчина рядом — не жуткий грозовой монстр, не проклятый бессмертием алхимик, а просто человек — казался таким родным, будто я знала его всю жизнь.
После ужина я наконец открыла чехол, что привезла от швеи. Платье сидело идеально. Я посмотрела в зеркало и не узнала себя — женщина в отражении была не учёный в халате, не пленница маминого огорода и не потеряшка в ином мире, а кто-то свободный, живой.
— Ты опасна, — сказал Каэр, появившись в дверях.
— В смысле? — я рассмеялась.
— В таком виде я не смогу смотреть на других гостей, — серьёзно ответил он. — Пойду переоденусь, чтобы не выглядеть слишком скучно рядом с такой шикарной дамой.
Когда он вернулся в тёмном костюме, почти официальном, я на миг забыла дышать. Это был совсем другой Каэр — не тот, что ругается на слуг или сжигает сараи.
— Ну что, мадам, — протянул он руку, — попробуем ещё раз?
Мы зажгли в гостиной свечи и снова танцевали. В этот раз шаги получались ровнее, а смех звучал тише, но глубже. Я поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько легко и спокойно.
В тот вечер мы не говорили о томаизле, о крови или о тех, кто мог проникнуть в дом. Мир сжался до этой комнаты, до мягких огоньков света и до ритма шагов. Каэр держал меня чуть ближе, чем обычно, его пальцы задерживались на моей талии дольше, чем требовал танец.
Каэр не отпустил мою руку, но и шаг назад не сделал. В его взгляде была та же настороженность, что и тогда, после первого поцелуя, но теперь не было ни растерянности, ни намерения убежать. Только тишина и ожидание.
— Я всё ещё боюсь, Ир'на, — тихо сказал он, и в этих словах не было ни тени отступления, только признание.
— А я нет, — ответила я, прежде чем успела подумать, и сама потянулась к нему, — даже не думай, меня ты не потеряешь!
Он замер, но не отстранился, и я коснулась его губ, сначала осторожно, а потом глубже, увереннее. Этот поцелуй не был проверкой или случайностью — я целовала его, потому что хотела этого, и потому что знала: если мы опять отступим, между нами навсегда останется эта пауза.
Каэр ответил почти сразу, его руки сомкнулись у меня на спине, притянули ближе, и в этот раз не было сдержанности. Поцелуй был долгим, жадным, полным накопленного напряжения и того странного облегчения, которое приходит, когда перестаёшь сопротивляться неизбежному.
Мир вокруг исчез: гостиная, свечи, даже музыка — всё словно растворилось в этом мгновении. Он поцеловал меня так, будто хотел стереть память о всех иных жизнях, о том, что в этой бежал от чувств. Я ощущала, как замирает внутри страх, как вместо него приходит тихая уверенность: на этот раз он останется.
Когда мы наконец отстранились, я не сразу открыла глаза — не хотела разрывать эту тишину.
— Только не убегай, — прошептала я, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Он улыбнулся — устало, но по-настоящему.
— Сегодня — нет, — сказал он, и голос его был неожиданно мягким.
Мы переместились к камину. Каэр опустился на ковёр первым, а я устроилась рядом, чувствуя, как приятно греет огонь. Он подал руку, и я позволила ему притянуть меня ближе. Моя голова оказалась на его плече, его пальцы лениво переплетались с моими. Тепло от камина смешивалось с теплом его тела, и мне казалось, что мы находимся где-то вне времени, в маленьком круге света и покоя. Каждое потрескивание поленьев звучало как часть нашей тишины, не нарушая её, а заполняя.
— Ир'на, — сказал он наконец, тихо, но так серьёзно, что у меня внутри всё сжалось. Его голос звучал почти глухо, словно каждое слово было вырвано из самых глубин. — Ты — единственная причина, по которой я до сих пор пытаюсь остаться в этом мире.
Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть то откровение, что только что прорвалось наружу.
— Я и прежде искал способ вырваться из этого круга, — продолжил он, сжав мои пальцы так, что они заныли, — но мне было всё равно, сумею ли я просто избавлиться от способностей или же вместе с ними погибнет и моя душа окончательно. Я столько раз был готов исчезнуть… А с тобой я понял, что хочу жить. Не вечно — но столько, чтобы хватило нам на двоих…
В горле у меня защипало. Мне казалось, что его слова гулко отзываются в груди, будто в этой комнате стало тесно от того, сколько чувств в них заключено.
— Каэр… — я подняла руку и коснулась его лица. Он чуть склонился ко мне, глаза его потемнели, и я вдруг почувствовала, что у меня тоже есть что сказать. — Я всем сердцем желаю только того же! Я всё отдам, чтобы тебе не пришлось дальше нести это бремя в одиночестве. Если потребуется, я и душой с тобой поделюсь.
Он смотрел на меня так, будто эти слова разрушили последнюю преграду между нами. Его пальцы мягко коснулись моей щеки, словно проверяя, не рассыплюсь ли я в прах, если он будет слишком резок.
— Ир'на… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
Он целовал меня так, будто пытался сказать то, на что не хватало слов, и я отвечала, вплетая пальцы в его волосы, не желая отпускать. В этот момент между нами не осталось ни тайн, ни недомолвок — только это чувство, такое сильное, что от него хотелось смеяться и плакать одновременно.
Он осторожно коснулся ткани на моём вороте, переместился к пуговичкам, пальцы двигались бережно, будто он не одежду касался — а меня, моего дыхания, моей души. От его близости по коже пробежал ток — живой, тихий, неопасный, но по-настоящему электрический.
— Можно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что одно неловкое слово разрушит хрупкий миг между нами.
Я кивнула.
Каэр будто сдерживал бурю, что жила в нём. В каждом его движении чувствовалось напряжение силы, зажатой в рамки. Он мог спалить всё вокруг, не только платье — но не делал этого, а терпеливо расстёгивал одна за одной бесконечные пуговички. Вместо огня была теплая, дрожащая забота, словно он боялся обжечь даже воздух между нами. Хотя я уже сама горела от желания.
Когда он прижал меня к себе, в его прикосновениях не было поспешности — лишь то мучительное восхищение, с которым касаются чего-то бесконечно дорогого и хрупкого. И в тот миг мне показалось, что даже пламя в камине стало дышать в такт нашему сердцу.
И всё произошло как-то естественно, словно это было неизбежно — дыхание, близость, та самая точка, где кончаются слова. Всё остальное растворилось — стены, пламя, время. Осталась только эта волна тепла, мягкая, глубокая, всепоглощающая.
