Верочка в этот момент тут же вспомнила того, кто был "таки-доктор". И снова посмотрела на свои ноги. Похоже у неё не только вальгус, но и с головой не всё в порядке. А это уже диагнозы куда серьёзнее.

Ждать, что баба Маша удержит новость при себе, было бы странно. Хорошо ещё, что Верин отец с друзьями в тот день были заняты до позднего вечера.

И всё же, подробного изложения всех обстоятельств, включая время событий и точного цитирования всех участников, ей избежать не удалось.

Ярослав Егоров щурился и молчал.

— Нет, Татарин, ты где-нибудь ещё видел таких долбоящеров? — Ян Горовиц поднимал глаза в небу, — Как думаешь, может его таки пристроить послужить Родине? А то смотри-ка, нашли себе тёплую нору за чужой счёт.

Константин Акимов поочерёдно сжимал кулаки размером и весом с приличную гирю.

Всё это в совокупности не означало для Дмитрия Обухова ничего хорошего. При самом благополучном исходе ему вежливо объяснят, что именно он сделал в этой жизни не так, и что он совершенно не достоин внимания Веры Ярославовны. О том, что ещё не самого приятного могут сделать с человеком, обидевшим её, эти трое, Верочке Егоровой даже думать не хотелось.

Но главное — Вере хватило сил в тот же вечер под маминым тихим контролем отправить в Петербургский университет всё, что от неё хотели. Варвара помогла дочери составить чёткое мотивационное письмо. Оставалось надеяться, что ей ответят.

Дни тянулись словно резиновые. Вера не могла ничего делать. Металась по своей комнате из угла в угол. Почти не ела. И спала тревожно какими-то урывками.

За это время она промотала в голове все их разговоры с Димой. Проанализировала каждое слово, каждый жест и каждую интонацию. Выводы были неутешительные. Обухов нагло врал. Теперь это было совершенно очевидно. И если бы была возможность посмотреть на него в замедленном темпе, Вера наверняка бы это поняла. Хватило бы знаний. А она как дурочка верила ему! Расслабилась! Где её хваленый профессионализм был, когда это было действительно важно?

Ответ из Петербурга пришёл всего через три дня. Весьма лаконичный. Но от простых слов: "Вы рекомендованы к зачислению" с души свалился гигантский камень. Всё. Она будет учиться. И вот теперь посмотрим, кто кого!

Диссертация буксовала. Павел злился. Просматривал расчёты и статистику снова и снова. Как там в том, что считается пословицей? «Было гладко на бумаге, да забыли про овраги, а по ним — ходить». Кирсанов уже интересовался. Это не пословица, а строка из стихотворения Толстого, того, который Лев Николаевич. Он написал его во время Крымской войны, в ходе обороны Севастополя, участником которой был. И в оригинале: "Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги, как по ним ходить."

Мелочь, конечно. Но отец всегда говорил, что уж если что-то доказывать, то делать это строго. Или не браться за это дело совсем. Как в математике. А уж если цитировать, то дословно и точно помнить, кого именно. Да, это было занудство. Но врач, а тем более хирург, обязан быть занудой. И не имеет права на неточности и приблизительность ни в действиях, ни в выводах.

Клиническая апробация требовала времени. И базы. А база была сейчас в Санкт-Петербурге. Только там, под крылом отцовских однокурсников и совместно с однокурсниками собственными, был шанс получить хоть какие-то внятные результаты и сделать выводы. И хоть какую-то приличную статистику без всяких недоразумений.

А ещё в Петербурге была его нора. Хотя это конечно мажорские замашки — называть норой четырехкомнатную бывшую коммуналку в старом фонде прямо на Большом проспекте Васильевского острова. Ленинградское гнездо Кирсановых-Валевских с портретами прабабушек и прадедушек на стенах, шкафами, набитыми под завязку букинистическими медицинским изданиями едва ли не с ятями, и альбомами с детскими фотографиями папы и тетушек-близняшек.

Эту квартиру Павел обожал, холил и лелеял в меру своих сил. Прожил там всё время обучения в университете. Хотя петербуржцем по рождению не был, а родился, когда родители уже жили в Варшаве. И именно польскую столицу считал родным городом. Себя — варшавянином. Чувствовал себя там как рыба в воде. Но в Петербург всё равно тянуло. Время от времени просто невыносимо. Хоть бросай все дела и отправляйся в аэропорт к ближайшему рейсу.

Но сейчас нельзя было позволить себе никакой импульсивности. Сначала чёткий план: что именно и за какой срок он собирается сделать в Питере. И только потом: чемодан, самолёт, Васильевский остров.

Кирсанов писал этот план так, будто от него зависела вся его жизнь. Скрупулезно, иногда даже слишком детально. Хотя, если вдуматься, то так оно и было. Вся его дальнейшая жизнь врача ортопеда-травматолога зависла именно от этих исследований. Если не получится, то впору уходить бумажки перекладывать. Думать про это "если" не хотелось категорически. А придётся.

Отец всегда учил просчитывать все варианты. Как в шахматной партии. И иметь не только "План Б", но и "План В", а если понадобится, то и "План Г". И шутил, что это, конечно, полное "Г", если дойдёт до "Плана Г".

Уезжая в аэропорт, Кирсанов пытался дозвониться до отца. Но тот был в Хельсинки на очередном симпозиуме, а потом там должен был оперировать плановых больных. Послушав в телефоне гудки, Павел разумно решил, что Виталий Сергеевич на операции. Собственно, план поездки был согласован с ним. Так что, осталось потом отчитаться о прибытии.

Неприятности начались ещё по дороге. Кирсанов успел пожалеть, что взял такси. На шоссе в сторону аэропорта случилась авария. Мигали огнями скорые. Павел подавил желание выйти и узнать, не нужна ли помощь. Медики на месте. А соваться под руки к коллегам — последнее дело. Он и без того опаздывает.

Летел он русской авиакомпанией с вполне бодрым названием и более менее нормальными ценами на билеты. Даже с зарплатой врача университетской больницы много за границу не налетаешься. Электронная регистрация в Варшавском аэропорту для иностранных авиакомпаний не работала. Надо было идти на стойку.

Багажа с собой не было. Только сумка с самым необходимым и ноутбук. Без него как без рук. Милая девушка указала на калибратор. Павел со свойственной ему дотошностью дома изучил правила провоза ручной клади. Измерил и взвесил сумку. Всё было по правилам. Но тут сумка почему-то отказалась помещаться в железную клетку калибратора. Доплачивать вообще не хотелось. Девушка смотрела на Кирсанова без сожаления. Мол, это твои проблемы.

— Но тут же совсем чуть-чуть не помещается, — Павел сам себе удивился, что сказал это.

— Но не помещается же, — равнодушно пожала девушка плечами.

— Может, у Вас там есть что-то из одежды, — подсказала Кирсанову пани почтенного возраста, — Можно просто надеть. Жарковато. Но в самолёте будет прохладно.

Павел пытался сообразить. Джинсы поверх шортов надевать как-то странно. Свитера там точно нет. Он рывком расстегнул молнию. Сверху, аккуратно сложенная в пакет, лежала его счастливая хирургическая пижама. Зелёная. Заношенная. Но, как верил Павел, приносящая успех на операции.

Он вытащил пакет. Делать нечего. Он и так задерживает очередь. А до конца регистрации несколько минут. Да, это, наверное, смотрелось смешно. Хирургическая пижама прямо поверх летней одежды. Но зато сумка чётко поместилась в железный ящик. Девушка кивнула, сдерживая улыбку. И выдала посадочный талон. Павел глянул и чуть не застонал — место " В". В середине. С его-то ростом!

После регистрации Павел снял хирургичку. Теперь придётся стирать. И гладить. Оставалось надеяться, что на посадке авиакомпания снова не проверит объем сумки.

Гейт назначили самый дальний. Пассажиров оказалось много. Хотя рейс совсем не самый удобный. Ночной.