— Вы уже знаете, кто Вы? — всё же не утерпела она. Получилось не слишком вежливо. Верочка покраснела. Но "профессор", кажется, не обиделся.

— Пока нет, — гость продолжал улыбаться, будто это обстоятельство его вовсе не огорчало.

Вера даже вилку отложила.

— Паш… А как же?

У Кирсанова был тоже подозрительно довольный вид.

— Вер, у нас с Варшавой два часа разница. Потерпи немного. Там ещё очень рано.

— С Варшавой?

— Ну да. Мои родители живут в Варшаве.

Вера теперь вообще ничего не понимала.

— Профессор действительно врач. И точно знает моего отца. Вернее, с вероятностью девяносто девять процентов. И этот один процент мы добавим одним звонком.

Вера сама не поняла, что с ней. Слёзы сами текли по щекам. Головой она понимала, что узнать сейчас имя человека — это огромный шаг вперёд. Но первый! Первый из многих ещё очень трудных шагов.

Кирсанов пытался вспомнить, когда последний раз он так серьёзно волновался перед звонком отцу. Давно. Может быть, когда увидел своё имя в списке зачисленных в аспирантуру.

Трубку сняла мама.

— Павлик, сыночек, как ты? Папа пошёл встречать Анюту. Она привезла детей к нам, — в голосе Алёны Кирсановой ясно слышались забота и беспокойство.

Павел обычно про себя немного раздражался. Он же давно не маленький мальчик. Но сейчас его окатило невероятным теплом маминого голоса.

Легко было представить их дом в пригороде Варшавы, куда они переехали, как раз когда он родился. Зелёная лужайка. Качели и батут. Подъездная дорожка и такие яркие именно осенью кустарники вместо принятого в России забора.

— Мамуля, всё хорошо. Попроси папу мне набрать сразу, как сможет.

— Срочно и важно?

— Срочно и важно, — подтвердил Павел.

— Новости хорошие? Как у тебя с диссертацией? Ты хорошо кушаешь? Или опять только сосиски и макароны? — мама конечно хотела знать всё и сразу.

— Новости хорошие. Кушаю хорошо, — и Павел подмигнул Верочке. Конечно, если бы ни она, питался бы именно так — сосиски и макароны.

— Поняла. Папа уже поднимается. Сейчас дам ему трубку. Но обещай, что позвонишь и расскажешь, как ты живёшь. И как там та девочка. Да?

Павел снова глянул на Веру. Расслышала она, что там ему мама в трубку говорила?

— Виталик, это Павлик. У него что-то хорошее, — ясно услышал Павел мамин комментарий к его звонку.

— Да, сын! Доброе утро!

— Пап, громкую связь включаю. Тут Вера. И включи, пожалуйста, камеру.

— Доброе утро, Вера, — на экране появился Виталий Сергеевич Кирсанов.

— Пап, даже не знаю, как объяснить.

— А ты начни. Ты ж хирург. Знаешь анекдот: "Сын спрашивает у отца, как правильно пишется слово" хирург"…"

— Если хороший, то через "и", — выдал профессор и широко улыбнулся.

Кирсанов-старший аж закашлялся. И замолчал.

— Пап, посмотри, пожалуйста. Кто это?

Павел увидел, как закрывая ладонью рот, плачет Верочка. А с лица профессора сошла улыбка. Он абсолютно серьёзно смотрел на экран.

Узнал он отца? Или нет? И что делать, если сейчас случится тот самый катастрофический один процент?

Пауза, казалось, длилась вечно. Тишину нарушали только всхлипывания Верочки, которые она старательно прятала.

— К-хм, — наконец отмер Виталий Кирсанов, — Как Вы говорили? Медицина по точности…

— Следующая после богословия, мой юный коллега, — выдал профессор и очень старался незаметно смахнуть слезу ладонью.

Павел напрягся. Он слышал эту самую фразу буквально недавно. Где? Или это у него амнезия? Кто ж так говорил?

Точно! Воронков! Он цитировал их преподавателя. Кого? Вылетело же напрочь!

Всё это пронеслось в голове у Павла в долю секунды.

— Михал Юрич? Как так? Мы… Мы же некролог… Мы же… Мы за помин души… Мы же плакали. Алёна! Алёна!

— Виталик? Что? Кто? Господи…. Павлик! Что у вас происходит?

— Вы помните это имя? — шептала Верочка, сев перед профессором и подавая ему стакан с водой.

Павел буквально почувствовал, что в комнате родителей пахло валокордином.

От шока и слёз отходили долго. Половина дня ушла просто на то, чтобы сначала объяснить родителям Павла, как и почему так случилось, что преподаватель Виталия Сергеевича оказался в их квартире.

Павел разумно умолчал, где и как они познакомились с профессором. Вера испытала очередной приступ стыда. Это всё из-за неё. Если бы не её самонадеянность, не попал бы Кирсанов в неприятную ситуацию. Но, с другой стороны, не встретил бы тогда профессора. И не помог бы ему вернуть себе имя.

Этого человека звали Михал Юрьевич Одоевский. Именно так. Не Михал. А вот такой, как он сам объяснил, польский вариант имени.

— Меня, конечно, студенты называли Михалом. Ну, или думали, что Михал — это просто сокращение. Будто впроброс произносится.

— У меня в Варшаве есть друг. Он тоже Михал.

Все эти объяснения стали возможны только через несколько часов.

Сначала старый доктор просто плакал. И с этими слезами выходила из него вся тяжесть и безнадежное отчаяние того, что было пережито за последнее время. Голод, холод, болезни. Скитания. Почти безумие.

Своё имя доктор пробовал произнести. И внимательно вслушивался в него. Павел сориентировался. Отошёл за спину к доктору.

— Михал Юрич! — позвал неожиданно издалека и из-за спины.

— А? Да? — тут же обернулся тот.

У Веры от эмоций аж переносицу жгло. Новые слёзы подкатывали. Она не сразу опомнилась. Пора было выключать эмоции и включать профессионала. Следовало всё записать. Имя, фамилию и отчество. Дату и место рождения. А главное — контакты людей, которые в суде смогут подтвердить всё это.

Страшно, но дату рождения, дату непонятно откуда взявшейся "смерти", а так же подробности биографии и перечень заслуг пришлось взять из вполне официального некролога опубликованного на сайте Петербургского меда аж полтора года назад.

Чудовищный срок! Веру трясло. Полтора года этого человека просто не было вполне официально. Но он же был! Как выдержал? И ведь в голове сохранились профессиональные знания. Только вот имя и все обстоятельства его утраты стёрлись, будто огромным ластиком поработали.

Михалу Юрьевичу Вера показывать не собиралась. Но тот поднялся и сам подошёл посмотреть.

— Хм, я тут как Бубликов. Помните? В "Служебном романе"? — доктор даже улыбнулся, разглядывая своё фото с черной ленточкой в углу. Вышло, правда, с оттенком горечи.

Егорова понимающе кивнула. Кирсанов же явно этот советский фильм не смотрел. Вера периодически забывала, что они выросли в разных странах. И в детстве и юности не всегда смотрели одни и те же фильмы.

— Хорошо сочинили. Душевно. И знаете, Верочка, вот ведь всё правда. И новые методики разработал, и провел вот столько операций. И учеников воспитал. Да… И руководил. Как только я это всё забыл? Вот тут написано, что память обо мне сохранится на долгие годы. А я вот он. Живой.

Доктор обессиленно опустился на стул.

— Выходит, я где-то похоронен?

Вере стало по-настоящему страшно от этого вопроса. На самом деле, это как раз в её компетенции. И стоило заняться всем, не откладывая в долгий ящик.

Она уже собиралась звонить Линке и "поднимать заставу в ружье". Но Павел остановил.

— Вер, погоди. Дай выдохнуть человеку. И нам с тобой не помешает. Полтора года! Даже представить страшно. Нам сейчас важно, чтобы психика выдержала. Завтра будем план составлять. Сегодня перебор. А то мы потом "крышечку" не прикрутим обратно.

С точки зрения физиологии их общее состояние можно было бы объяснить дофаминово-окситоциновым штормом. С общечеловеческой — необыкновенным воодушевлением большим успехом.