В шлюзе переоделся в свежую, ещё хрустящую хирургичку. Не мокрым же как мышь выходить к следующему пациенту.

Вторая операция обещала быть рутинной, но статус пациентки добавлял напряжения. ВИП-персона из администрации Санкт-Петербурга. "Важная, как пилотка бумажная!" — словами Лины лучше всего было описать эту больную.

Кирсанов старался не думать об этом, сосредотачиваясь на технической стороне. Пациентку подготовили. Конечность зафиксировали. Можно приступать. Снова всё чётко по плану. Минимальная инвазивность. Это даже не совсем операция. Скорее — манипуляция. Можно делать под эпидуральной анестезией. Но пациентов обычно всё же "глушат", чтобы их эмоции не мешали докторам работать.

Но в середине процесса, когда Кирсанов почти закончил, монитор анестезиолога взбесился. Пульс больной упал до нуля.

— Остановка сердца! — крикнул анестезиолог.

В операционной моментально возросла скорость движений.

— Реанимируем! — Кирсанов слышал свой голос как-будто со стороны.

Ассистент мгновенно среагировал, освобождая операционное поле.

Счет шел на секунды. Кирсанов начал непрямой массаж сердца, чувствуя, как ребра пациентки подаются под его руками.

Ничего. Сердце молчало.

Адреналин. Атропин.

Команда работала как единый механизм, но время уходило.

Кирсанов чувствовал, как холодный липкий пот заливает спину. В голове проносились обрывки мыслей: "Что мы упустили? Почему так произошло?".

Ассистент, бледный как полотно, контролировал мониторы.

Анестезиолог продолжал бороться, вводя лекарства, вентилируя вручную легкие.

После долгих, казавшихся вечностью, попыток вернуть пациентку к жизни, анестезиолог взглянул на Кирсанова. В его глазах читалось поражение.

Кирсанов остановил массаж. В операционной повисла звенящая тишина.

Время остановилось.

Он смотрел на неподвижное тело на столе и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала одна мысль: "Она мертва".

К вечеру Вера уже металась по квартире. Ни о каком написании вступления не могло быть и речи. Линка не отвечала на телефон весь день. От Павла тоже не было ни словечка.

Сама она Кирсанову не звонила. В операционный день нельзя. Это Паша ей объяснил, чтобы она не волновалась. Если у него операции, то телефон будет лежать в другом месте. Он просто не услышит звонок и точно не сможет ни прочитать сообщение сам ответить на него. А как только закончит — сразу сообщит.

Но вечер давно перевалил за разумное рабочее время. Значит, что-то случилось. Наверняка не самое приятное, раз Пашино присутствие требуется в клинике.

В обсуждениях его диссертации часто звучала мысль о важности послеоперационного ухода. И Одоевский, и Кирсанов-старший единодушно соглашалась с мыслью, что работа доктора-хирурга не оканчивается наложением последнего шва. Так может, Паша занят именно этим?

Вера ходила от входной двери, вслушиваясь в звук движущегося лифта, до кухни. Там снова выглядывала в окно. На улице давно было темно. Потом честно взялась за ужин. Чайник уже кипел, когда в двери повернулся ключ. Потом связка звякнула, ударившись об полку. А потом об пол.

Откинув прихватки не глядя куда, Вера кинулась в коридор. Возле двери прямо на полу сидел Павел, уронив голову на руки.

Вера тихо опустилась рядом. Осторожно коснулась плеча. Что спросить? Чем помочь?

Кирсанов поднял глаза и посмотрел на Веру взглядом побитой собаки. Она обхватила его голову обеими руками. Прижала к себе.

— Всё хорошо будет…. Всё хорошо будет, — шептала, повторяя снова и снова его же обещание.

И только несколько минут спустя почувствовала, что её футболка стала мокрой. Сильный мужчина и отличный врач Павел Кирсанов беззвучно плакал.

— Не будет, Вер, хорошо. У кого-то уже никогда не будет.

— Будет, Паш. Обязательно будет, — твердила Верочка, хотя сама уже не была в этом сильно уверена.

— У меня на столе пациентка умерла, — наконец смог произнести Павел.

Вера замерла. Что сказать в такой момент?

В голове метались разные мысли. Виноват ли Паша в этой смерти? Что теперь им делать? А он вообще ел сегодня хоть что-то?

Почему-то вспомнилась баба Маша, которая в любой непонятной ситуации предлагала "немного чуть-чуть покушать, чтобы перестать делать себе и другим нервы и начать делать разумные мысли".

— Пойдём, ты вымоешь руки и поешь, — потянула она Павла.

Когда ситуация тяжёлая, нельзя, чтобы в неё упали все. Кому-то надо держаться. Даже если это адски сложно. Сейчас время держаться ей. И грести лапками.

Через силу поднявшись, Кирсанов дошёл до ванной. Пришлось и оттуда его забирать. Потому что Павел сидел на краю ванны и невидящим взглядом смотрел на струю воды.

Вера поставила перед ним тарелку.

— Ешь, пожалуйста, — сказала мягко, но настойчиво.

И через двадцать минут Кирсанов был в состоянии последовательно изложить ей всё, что произошло. От его приезда в клинику утром до бесед со следователями ближе к вечеру.

Почему-то первой внятной мыслью Веры в этот момент было, что Павлу лучше уехать в Варшаву. Там не достанут.

Про Линку и своё беспокойство о подруге она рассказывать не стала. Не до того.

Никакой третьей запланированной операции Кирсанов конечно же не провёл.

Самым неприятным было, как ни странно, не то, что пациентка умерла прямо на столе, а то, как реагировало руководство.

Вызвали лечащего врача. Как выразилась бы Вера, "рексом". Совсем молоденькая доктор рухнула в обморок, услышав печальную новость. Пришлось откачивать ещё и её. Странно для хирурга.

Главврач суетился больше обычного и отводил глаза. Понятное дело — его же протеже. Сам он не вести эту пациентку, ни оперировать не мог. А вот пропихнуть мог. И в карте, возможно, были какие-то недочёты. Их-то и кинулись исправлять, пока полиция не явилась.

— Виталич, тромб это. Зуб даю, — тихо сказал анестезиолог, с силой вмяв в железную банку, которая была приспособление под пепельницу уже третий подряд окурок. — Она так и у стоматолога бы ушла. У нас точно всё штатно. Будут копать — не к чему придраться. Зуб даю.

— Ты зубами-то не разбрасывайся. Пригодятся же, — у Павла пылало лицо.

В том, что свою часть работы он сделал идеально, как ни странно, сомнений не было. В анестезиологе тоже не сомневался. Мысль о тромбе тоже первой пришла в голову. Но тут теперь только ждать заключение самого точного доктора. Патологоанатома. А это не прям сейчас. И даже, скорее всего, не сегодня. Хотя случай и срочный.

Потом приехали полицейские. Вдвоём. Не в форме, а в почти одинаковых заношенных свитерах невнятной расцветки. Один высокий и худой. С длинным носом, сероватым лицом. Второй — коренастый, румяный и косолапый. В замызганных ботинках со стоптанными каблуками.

Павел навскидку определил у первого железодефицитную анемию и сколиоз первой-второй степени. А у второго — артериальную гипертензию, проблемы с щитовидной железной и наличие "косточки" на стопе. Его клиенты.

Разговаривали сначала с главврачом. Потом с бледной трясущейся лечащей. Следом пригласили Кирсанова.

Разговаривали сначала с наездом. Едва ли не на "ты". Потом разыграли классическую схему "добрый полицейский — злой полицейский". И только поняв, что Кирсанов не дрогнет, стали задавать вменяемые вопросы.

— В чём суть операции?

— В том, чтобы сложить пазл заново, — Павлу стоило большого труда говорить ровно, — Похожие вещи делают челюстно-лицевые хирурги, — И он буквально на пальцах показал, как по-новому соединяются кости.

— То есть, ни крови, ничего такого?

— Кровь есть, конечно. Это же стопа. Если на осколок наступить где-то, крови будет порядочно.