Эта Лина Хромченко с её идиоматическими выражениями в каждой фразе, была не так проста, как казалось.

— Вер, а эта Лина сразу на юриста училась? — Павлу было уже интересно.

— Нет, у неё два курса медицинского. А зачем тебе? — тут в Верином голосе ясно были слышны ревнивые нотки.

— Да так… Юристы разве учат латынь?

— Конечно! Римское право лежит в основе современного. А-а-а-а, я кажется догадалась, — Вера облегченно выдохнула, — Линка по-латыни материлась? Да? Это она мастер!

Павел не стал разочаровывать Верочку. Во времена его студенческой юности они с однокурсниками играли в карты и культурно выпивали на всех удобных скамейках и прочих поверхностях в окрестностях альма-матер.

Поскольку сами были ещё совсем юными, но мнили себя очень взрослыми, матом не просто ругались, а высокохудожественно разговаривали. Однажды получив суровое замечание, решили — уж если выражаться, то только на латыни. Благо, экзамен к тому моменту был уже благополучно сдан. Поэтому фраза: "Non in vagina, non in Arma Ruba" Павлу была знакома. Но он старательно сделал вид, что слышит её впервые, хотя перевод был, конечно, очевиден.

"Вписываться" за Верочку или нет, вопрос не стоял. Раз ему доверили безопасность этой девушки, то надо выяснять, что это за люди такие, которые не просто мелко пакостят, а готовы под статью Егорову подвести.

Вера не была хрупким невесомым эльфом, но вызывала у Павла желание оберегать и защищать. Острое чувство, что с ней поступили незаслуженно несправедливо, жгло и не давало покоя. Это было не похоже на принятие решений в медицине. Там он был "на своём поле", а тут скорее Верина епархия. Но саму за себя драться в прямом или переносном смысле он конечно Верочку не пустит.

По наводке Лины теперь нужно было пообщаться с некой Ириной Платоновной Оганкиной — одной из тех двух, что были злополучным вечером в клубе и потенциально могли иметь отношение к инциденту.

Чтобы уж точно пообщаться глаза в глаза, пришлось снова дойти до университета. Благо, совсем рядом с домом. При очном общении всегда получается добыть гораздо больше информации, чем по телефону. Глазами и лицом соврать сложнее. Тем более соврать врачу.

Ждать долго не пришлось. Ирину Кирсанов легко идентифицировал в толпе студентов. Тем более, что Лина Хромченко дала исчерпывающее описание: "Ты, доктор, прочитай её инициалы и фамилию. И опознаешь, не ошибешься! Природа её родителей делала-делала и в отпуск ушла потом. Длительный."

Тяжело, наверное, пришлось И. П. Оганкиной в школе. По ней можно было смело писать работу на тему: "Влияние высоких широт на фенотип жителей". Худоба, сероватая кожа. Глаза чуть навыкате. И оттопыренные уши, тщательно скрытые тонкими волосами мышиного цвета. Неужели за невнятной внешностью железный характер?

Вере было не просто плохо, а очень плохо. Наверное, она заслужила такое наказание за то, что не послушала Павла. Сдался ей этот клуб! А ведь он предупреждал. И явно был рассержен. Она бы на его месте рвала и метала!

Но на своём месте Вере оставалось только смиренно пить всё, что Кирсанов дал, хоть это и была несусветная гадость, от которой потом рвало. И не спорить.

Когда Павел вдруг оделся и ушёл, стало страшно. Накатил такой липкий дикий неконтролируемый ужас, что снова затошнило. Вера сначала списала это на последствия отравления. Бог знает, что она такое выпила, и как теперь организм реагирует. Но потом вдруг с предельной ясностью дошло — это страх за Кирсанова. Вот куда он пошёл один? Да ещё и с таким лицом, будто готов убить.

Как только захлопнулась дверь, время будто замедлилось. Вера подошла к окну. Видела, как Кирсанов широкими уверенными шагами пересёк двор и скрылся в тёмном провале арки, выходящей на проспект.

Добраться до университета — совсем недолго. Вера глянула на часы. У них сегодня три пары. Или четыре? Если четыре, то будут уже сумерки. Что он там пытается увидеть и узнать?

Веру сморило тревожным сном. За окном было уже совсем темно. Она встала. Вышла на кухню. Выпила залпом большую кружку воды. Паша велел много пить, чтобы вывести всё из крови и снизить интоксикацию. Настенные часы показывали, что давно уже кончились все занятия. И пора бы Кирсанову быть дома.

Снова накрыло тревожными мыслями. Ну и где он ходит, спрашивается? Чтобы хоть как-то себя успокоить, Вера проинспектировала холодильник. Мясо и картошка, пожалуй, беспроигрышный вариант. Картошка почистилась моментально. А тревога никуда не делась.

Вера уговаривала себя, что времени прошло совсем немного. И Кирсанов мог вполне пойти по каким-то своим делам. В клинику, например, поехать. А что? Вдруг его срочно вызвали?

Очень хотелось позвонить. Услышать Пашин голос и успокоиться. Но вдруг он где-то очень занят. Или у него, например, свидание. А тут она. Будет неловко. И без того Кирсанов напрягся. И очередную ночь не спал. И вообще, у него кроме неё, своих проблем выше крыши.

Не зная, куда деть руки и голову, Вера замесила тесто на песочное печенье с яблоками. Известно же, что вкусные запахи и сладкое прекрасно повышают настроение. Способ, конечно, не для сохранения фигуры, но для тёмного холодного питерского вечера должно сработать.

Отправив печенье в духовку, перемыв всю посуду, убрав всё по своим местам, протерев все кухонные поверхности, Вера всё же взяла в руки телефон.

Сначала просто покрутила в руках.

— Кирсанов, куда ж ты провалился? Я печенье испекла…. Хорошо, почти испекла, — высказывала она чёрному молчащему аппарату.

Потом не выдержала. Набрала сообщение: "Паш, я волнуюсь. Жду с ужином. Обещаю, будет вкусно!".

Отправила. Печенье тем временем пахло так умопомрачительно вкусно, что у Веры аж в животе заурчало. Открыла переписку. Две галочки, но серые. Не читал. Занят. Может, и слава богу! Может, удалить, пока не поздно? А то вдруг он где-то на свидании, а тут вдруг у него на экране такое сообщение появляется! Что подумает девушка?

Вера легко нарисовала в воображении эту сцену. Ресторан. Мягкие кресла или диваны. Портьеры из бархата, свечи и скрипичное трио. Ну или наоборот — кирпич, металл, стиль лофт. Стильная мебель, экзотические светильники. И девушка. Рядом с Кирсановым может быть только очень красивая девушка.

Веру аж замутило. Она кинулась к духовке доставать подоспевшее печенье, как на амбразуру. Схватила горячую печеньку. Кинула её на блюдце, открыла окно и поставила остывать на подоконник.

Где-то по улице проехала сначала машина скорой. Потом через минуту — полиция. Павел научил Веру отличать сирены. У скорой звук нарастающий. А полиция использует двухтональный звук сирены.

Взгляд у этой Оганкиной, которую, (черт бы побрал эту Каролину), Павел не мог теперь про себя назвать иначе как Поганкиной, был странный. Пронзительный. Острый. Сразу ясно — девка не за красивые глаза в магистратуре юрфака. Хотя и вероятно, что папа у неё непростой человек.

Уточнить, какое место в "пищевой цепочке" российской юридическо-правовой системы занимает Платон Николаевич Оганкин, у Кирсанова времени не было. Сам Павел был из глубоко-потомственных. Врачи, педагоги, военные, артисты, спортсмены — очень часто совсем не первое поколение с такой профессией в своей семье. Юристы не исключение.

Кирсанова Ирина моментально узнала. Заметалась прямо на крыльце университета в толпе входящих студентов. Выхватила из сумки телефон. Кому-то позвонила. Понять бы только, кому именно.

Тут Павел пожалел, что стоит далековато. Да ещё и Оганкина прикрывала рот ладонью, чтобы ничего по губам нельзя было прочитать. Но то, что она изрядно нервничала, было ясно и так. Нетерпеливо притоптывала худыми ногами и делала ими резкие движения, будто она не очень породистая лошадь.