Звуки из фонендоскопа подтвердили опасения Павла: дыхание Веры было тяжёлым, с хрипами. Всё как учили. А учили Кирсанова советские доктора и на совесть.

Это был не бронхит, а гораздо более серьёзное заболевание — пневмония, вероятно, вирусная и, судя по всему, тяжёлая. В голове крутились все теоретические знания на эту тему.

Вера была в бреду. Она путала Павла с деканом и требовала конспекты. Задыхаясь, она металась по кровати. Павел обложил её компрессами, обтёр уксусом и попытался сбить температуру, которая упорно ползла вверх. В какой-то момент в голове возникла паника. Но Кирсанов усилием воли затолкал её в дальний угол сознания. Он врач. И верит в медицину. А медицина справлялась и не с такими напастями.

Пришлось вызвать скорую помощь. И сказать бригаде, что он врач.

Вера, вынырнув из забытья, категорически отказалась ехать в больницу. На её лице была растерянность и испуг. Мало кому может понравиться перспектива госпитализации.

— Магистратура же! Занятия! Мне нельзя в больницу! Не поеду! — осипшим голосом кричала она через силу, порывалась встать, — я почти в порядке, сейчас отлежусь!

Её сопротивление только забирало силы. И никак не способствовало лечению.

— Доктор, может, таблетку. Или даже укол?

Павел понял, что таблетку Вера ещё проглотит. А вот инъекций явно боится. Но отчаянно храбрится перед бригадой скорой.

Врач со скорой, уставший, с красными глазами мужчина, отозвал Кирсанова в сторону.

— Без ее согласия я не могу госпитализировать пациентку, а отказ она мне сейчас подпишет, аж ручку вырывать будет. Коллега, вы справитесь на дому? Хорошая регидратация, противовирусные, кислород, контроль сатурации… Сможете обеспечить? Я понимаю, что это не самое простое решение. Но что мы можем?

— Смогу! — Павел в своём режиме "доктор" был абсолютно уверен. Прикидывая, сможет ли сдвинуть работу в больнице. В принципе, он не штатный. Проблем быть не должно.

— Ну тогда мы поедем, наряд закрываем, отказ от госпитализации пусть подпишет… И, если что, вызывайте снова, — врач вернулся к столу и начал заполнять бланк отказа от госпитализации.

Утром в пятницу Павел, не спавший ни минуты, с красными глазами, отправился к Вере в университет. Поговорил в деканате. Один день пропуска без справки обещали не считать большой провинностью. Но пришлось пообещать, что если Егорова пропустит ещё, то у неё будет официальный оправдательный документ.

Затем он помчался к себе в больницу. У заведующего реанимацией получил подробные инструкции. На всякий случай записал слово в слово, чтобы потом, если что, не дёргать и без того загруженных людей.

Поймал инфекциониста и всеми правдами и неправдами уговорил его приехать вечером к нему домой посмотреть больную.

— Павел Витальевич, только для тебя. И по большой дружбе. Но спасибо в стакан не нальешь. Жди после смены.

Через знакомого заведующего отделением он выбил транспортный кислородный ингалятор и стойку для капельницы. Объяснив, что случай особый и уход будет обеспечен, он забрал оборудование на такси под дождём. Ингалятор оказался на редкость тяжёлым, и водитель такси с подозрением косился на него, но Павел молчал. Ему было всё равно. Вера задыхалась, и время — это было единственным, что имело значение.

Вернувшись домой, Кирсанов превратил комнату в подобие реанимации. Он подключил ингалятор и установил капельницу.

Вера ещё слабо протестовала, но сил сопротивляться не было.

Он сидел у её постели, сменяя капельницы и слушая хриплое дыхание. Каждые полчаса мерил температуру и записывал показания. Время тянулось мучительно медленно. За окном сгущались сумерки, дождь усиливался, барабаня по стеклу.

Вечером к Кирсанову приехал инфекционист из больницы, осмотрел Веру, долго слушал, как она дышит и не дышит, покачал головой.

— Я привез несколько флаконов "реополигюкина" и физраствора, "рибаривин", "бронхипрет". Вот схема, капай и таблетки давай. И кислород! У нее сатурация 93, пусть дышит.

Кирсанов кивал головой, всматриваясь в схему лечения.

В субботу к вечеру Вера открыла глаза и посмотрела вполне осмысленным взглядом.

— Паша? — прошептала она. Это было первое слово за последние дни.

Кирсанов почувствовал, как к горлу подступает комок. Кажется, ещё ни с одним тяжёлым пациентом он не испытывал подобных эмоций.

— Я здесь. Я рядом. Не трать силы, — прошептал он.

Она попыталась улыбнуться, но это у неё плохо получилось.

Следующие сутки были наполнены борьбой за каждый вдох, за каждый градус. Павел не отходил от Веры, кормил её с ложечки, поил водой. Он делал всё, что мог. И Вера цеплялась за жизнь, за его заботу и надежду.

К вечеру воскресенья температура начала спадать. Дыхание стало немного ровнее. Вера смогла самостоятельно сесть в постели.

— Спасибо, — прошептала она, глядя на Павла….

Болезнь человека — очень странное состояние. Обостряются одни чувства и притупляются другие. Совсем не те, что в обычной здоровой жизни.

Факт, что Павел снял с неё мокрую одежду, Вера успела зафиксировать. Он ещё что-то говорил про то, что врачи не имеют пола. А Верочка хоть и натянула на себя одеяло, совершенно не чувствовала смущение. Голова наливалась свинцовой тяжестью, горло горело огнем. Веки становились неподъемными.

Это было похоже на горячие волны. Они то отступали назад, давая возможность вынырнуть в реальность, то снова накрывали с головой. Ощущение на коже от прикосновений мокрыми холодными полотенцами были совсем не из приятных. Но зато приносили облегчение.

Вот только Павел хмурился, слушая со спины её дыхание своей металлической "трубочкой", которую прежде чем положить ей на кожу, заботливо грел ладонью. Вере даже казалось, что, собственно, ничего серьёзного. Ну, подкашливает. Такое уже было. И она даже готова обещать больше не относиться к петербургской погоде легкомысленно.

Но потом появился страх. Ей становилось хуже стремительно. Сознание цеплялось за реальность. Образы путались. Верочка ясно видела фигуру декана, который требовал от неё внятный план квалификационной работы. Ей зачем-то нужны были конспекты. И она пыталась взять их у декана. Тот не давал. Потом она почему-то спорила с Павлом из-за будильника. Декан превращался в Кирсанова и потом обратно.

Врачей скорой помощи она опознала. Их появление совпало с улучшением. И Вера истратила все и без того дефицитные силы на то, чтобы не уехать в больницу.

Ни за что! Егорова лежала в больнице один раз в жизни. В инфекционном отделении. Без мамы. Стеклянная колба палаты и шурующая под кроватью вонючей тряпкой санитарка снились ей с тех пор в страшных снах. Так что, больше никогда! Ни ногой!

Странно, что Кирсанов только кивал на всё, что тихо говорил ему доктор из бригады скорой помощи. До Веры доносились только обрывки их разговора. Но суть была понятна — Павел берет на себя её лечение. Разве он не травматолог?

Новая жаркая удушливая волна накатила вместе с новым страхом. Практически ужасом. И именно тогда, когда Павел куда-то ушёл. Проверить, правда ли это, Вера не могла. Но чувствовала — дом пуст.

Дыхание сбоило. Воздуха не хватало. С паникой Вера бороться уже не могла. Слёзы потекли сами.

Странные металлические звуки Верочка слышала в полузабытьи.

— Подержи руку… Вот так… Сейчас помогу. Мы тебя починим. Всё хорошо будет, — пробивался сквозь слой плотной "ваты" голос.

И Верочке отчаянно хотелось поверить этому голосу. Её не бросят. Её вытащат. Но как же страшно! Будто грань другого мира совсем рядом.

— Давай, девочка… Надо ещё лекарство. Не плачь, пожалуйста. Мы справимся.

Кажется, кто-то ещё приходил и уходил. Но кто и зачем, Вера не знала.