Ни модные шмотки, ни дорогая сумочка не делали её светской львицей. Скорее, гиеной. Кем-то вроде Табаки из "Маугли". Понять бы, кто у неё в роли Шерхана.

Павел всё же решился подойти. А то ждать её можно до морковкина заговенья. Ирина увидела, как он сделал несколько шагов в сторону входа в Университет. Резко развернулась и с невероятной прытью, протискиваясь сквозь поток студентов, спешащих покинуть храм науки, ринулась внутрь.

Кирсанов по-спринтерски стартанул следом. На входе никто его не остановил. Турникеты горели зелёными стрелками, выпуская всех, у кого закончились занятия.

Самое главное было — не потерять из виду Оганкину. Павел пытался просчитать её возможные маневры. Куда может спрятаться девушка от мужчины? В туалет, конечно! Но мимо двери с изображением женской головы в шляпе Ирина промчалась, будто и не заметив потенциального убежища.

Университет располагается в историческом здании. Ирина петляла по коридорам, как заяц, путающий следы. Один поворот, другой.

Кирсанов лавировал между студентами, не переходя на бег. Не хотелось привлекать к себе внимание. А спешащим по коридору молодым человеком тут нельзя было никого удивить.

Несколько раз поднявшись и спустившись по лестницам и пройдя туда-сюда по коридорам разных этажей, они всё же оказались в каком-то тупике. Неожиданно. Но погоня закончилась. Кирсанов перегораживал свой фигурой выход. Ему было уже очень интересно, ради чего же стоило так от него бегать.

Оганкиной некуда было больше бежать. Тупик. Павел сбавил ход, и, подняв руки в мирном жесте, пошел к трепыхающейся, с перекошенным от страха и ненависти лицом, девушке.

— Что Вы так испугались, Ирина, я просто поговорить хотел, выяснить кое-какие дета…

Пол неожиданно поднялся и ударил Павла по лицу, отозвавшись резкой болью в затылке, и свет вокруг померк до темноты…

Картошка с мясом так и остались нетронутыми. Вера не смогла осилить ужин. Побродила по квартире туда-сюда. Посмотрела в окно, пытаясь разглядеть во дворе хоть что-то.

Печенье покрутила в руках и задумчиво сгрызла скорее механически. Почти не чувствуя вкуса. Запила остывшим чаем. На душе было маятно.

Куда она втравила Пашу? В какую историю? Где он вообще? Может быть, в клинике? Мог бы, вообще-то, и написать хоть пару слов. Или совсем не догадывается, что она волнуется?

Её сморило прямо на маленьком кухонном диванчике. Сон был тревожный. Снился почему-то звон колоколов. Хотя здесь, в Петербурге, она ещё ни разу его не слышала.

Из ватного сна сознание выходило очень медленно. Звук был самый настоящий. Только звонил телефон прямо под рукой. У Веры специально стоял самый обычный звонок. Резкий и громкий.

Мутным спросонья взглядом Вера увидела имя абонента. Вместо радости сердце почему-то забилось очень тревожно, а к горлу поступила тошнота. Паша. И у него что-то совершенно точно случилось.

— Паша… Ты где? — сходу спросила, едва произошло соединение.

— Вер, у меня один звонок. Я тут, на девятнадцатой линии в отделении полиции.

— Что мне сделать?

Ответ Кирсанова Вера не услышала. На той стороне был слышан мат, топот, что-то металлическое скрипело и грохотало.

— Паша! Кому позвонить? Чем помочь? — уже кричала Вера в трубку.

Но соединение закончилось. Телефон погас. Веру заколотило, как в сильном ознобе. Кирсанов в полиции? У него один звонок? Значит, он не потерпевший. Значит, его задержали.

В голове порядок законных действий полицейских при задержании никак не хотел выстраиваться. По какому поводу имели право задержать и оставить в отдел? Что такого надо было сделать?

И голос такой, будто Кирсанову дали по башке тяжёлым предметом. Его били? Сволочи!

Мозг отказывался работать. К чертям собачьи летели сию секунду в самую глубокую пропасть все знания отличницы Егоровой по административному и уголовному праву. Или всё же уголовное тут не нужно?

Но самый главный вопрос был решён. Паша известно где. Остальное надо решать по мере поступления новых данных. Только где ж их взять? Глубокая ночь. Бежать в отделение? Это не очень далеко. Всего пару кварталов. И что? Что она скажет? Она Кирсанову никто и звать её никак!

Что он мог натворить в порыве? Ударить кого-то? Не Оганкину же? Кирсанов слишком хорошо воспитан, чтобы до такого опуститься.

Вера окончательно проснулась уже практически готовая к выходу. Нет, наверное, можно было бы поднять на ноги всех московских юристов. Но у них, как у животных, у каждого свой "ареал обитания". Да и напрягать своими проблемами (а Вера была уверена, что Паша встрял в какую-то историю именно из-за неё) не хотелось категорически. Она же взрослая! Сами разберутся!

Мысль позвонить Хромченко показалась самой здравой. Руки так тряслись, что пальцы едва попадали по нужным клавишам.

— Линка, Павла Кирсанова задержали.

— Киви? Что сделал?

— Не знаю. Дали позвонить, но не дали толком объяснить. Он странный какой-то.

— Это точно был он?

— Точно, Лин. Он. Стопудово.

— В нашем околотке? На девятнадцатой?

— Да. Тут.

— Не ссать в компот! Слушать мою команду. Берёшь денег. Налом. Доку сменку. И выдвигаешься. Я тоже рысью туда. Только без меня не входи! Поняла? Сама очки надень. И документы все с собой. Все корки любого цвета. Юрфак мы или говно собачье?

Кирсанов приходил в себя очень медленно. Будто всплывал с очень большой глубины.

Сначала почувствовал запахи. Пахло мокрым бетоном. Ржавым железом. Очень давно немытым телом. Запекшейся кровью. Тот ещё коктейль. К сожалению, знакомый Павлу по работе в центрах помощи бездомным в Варшаве.

Следующим ощущением пришла боль. Тупая, ноющая. Кирсанов потёр затылок и аж зашипел от прикосновения. Ссадина и шишка легко ощущалось ладонью.

Потом заломило всё тело. Кажется, каждую косточку и мышцу. Павел мысленно провел ревизию всего тела. Перечислял про себя на латыни названия мышц снизу вверх, а названия костей сверху вниз. По результатам выходило, что у него ушибы ног, спины и, что обидно затылочной части головы. Переломов, слава богу, не выявилось. Но это он ещё толком шевелиться не пробовал.

Потом потихоньку стало проясняться зрение. Свет был яркий. Длинная лампа дневного освещения издавала неприятный угрожающий гул и моргала, рискуя дать искры и потухнуть в любой момент.

Проморгавшись, Кирсанов попробовал поднять голову и сесть на длинную деревянную скамейку. Лежать на ней было крайне неудобно. Голова закружилась и замутило. Черепно-мозговая травма. Это он и сам может диагностировать. Гематома. Ссадина.

Осталось понять, где это он. По запаху было похоже на приёмное отделение какой-то ночлежки, но никак не на медицинское учреждение. Смущало наличие железной решётки.

Дед ему рассказывал, что раньше были специальные лечебные учреждения для пьяных, где их в чувство приводили. Вытрезвители. И подчинялись они системе министерства внутренних дел. Но сейчас таких учреждений в Петербурге точно нет.

— Где я? — спросил Кирсанов скорее сам себя, чем кого-то ещё.

— Дык, в отделении. В обезьяннике. Но вы, молодой человек, не расстраивайтесь. Фёдор Михайлович, тот вообще на каторге был. И потом написал свои великие произведения, — голос принадлежат человеку из другого угла железной прямоугольной клетки. Сильно заросшему и явно давно не принимавшему ванну.

— Какой Фёдор Михайлович? — с трудом соображал Павел.

— Достоевский, батенька… Какой же ещё? Он, конечно, не солнце нашей поэзии. Но вместе с его сиятельством Львом Николаевичем продвинулись дальше всех в мировое сообщество.

— С Толстым? — Кирсанов всё ещё никак не мог понять, причём тут писатели.

— С ним! Слава богу, а то я думал нынешние молодые люди и читать не умеют.