Вся эта история, вывернутая, как надо, могла бы стоить ему карьеры. Обвинение-то серьёзное. Вон, даже Лина не взялась бы.

Кирсанов перечитал заявление Оганкиной. Умных слов много. Старалась. Но экспромт. После этой бумажки хотелось вымыть руки с мылом.

Мысли в голове стали путаться. Ясную логику причин и следствий выстроить не удавалось даже волевым усилием. Кирсанов сдался. Это великое правило: "Когда сильно тянет в сон, надо спать" в равной степени работает для в водителей и оперирующих врачей.

Павла хватило дойти до кровати. Последней мыслью было, как хорошо было бы сейчас вдохнуть запах Вериных волос.

Тяжёлые пробуждения, похоже, стали обычным делом. Дело то ли в Петербургских поздних туманно-серых мрачноватых рассветах, плавно и быстро переходящих в сумерки, то ли в количестве не самых радужных и светлых событий в жизни.

Рука первым делом потянулась к телефону. Там болталось непрочитанным сообщение от Лины с требованием адреса Кирсанова. И припиской "Беседовать будем". Что сие означало, очень хотелось узнать. Но прежде, чем давать координаты Хромченко, следовало узнать, как там Паша. Может, он "беседовать" не в состоянии. И надо в больницу "рысью", как выражалась Линка, или, как у них дома говорили "рексом". И то и другое означало — бегом, насколько возможно быстро.

Кирсанов спал. Вера присела на край его кровати. Разглядывала. Человек, когда спит, он настоящий. Никем не притворяется, ничего не контролирует. Сильные широкие плечи. Накаченные мышцы рук. А ведь Павел точно не ходит ни в какую качалку. По крайней мере сейчас.

Тут Вера почувствовала укол совести. Ведь Кирсанов вместо своих проблем последнее время решает её. А она только подсыпает пороха в костёр вместо того, чтобы как-то облегчать его жизнь.

На столе неровными стопками громоздились какие-то бумаги с записями и таблицы. В корзине для мусора валялись смятые листы с выделенными ярким маркером данными.

Медицина это больше, чем наука, это сродни колдовству или договору с Высшими силами. Непостижимо. Когда человеческий организм так поразительно прост и чудовищно сложен одновременно. И Павел владеет какими-то сакральными знаниями, чтобы в этом "механизме" что-то поправлять и налаживать.

Будить было жалко. Вера решила, что подождёт ещё. Линины беседы никуда не убегут. А на то, чтобы распутать этот змеиный клубок, точно понадобятся силы.

Успела выйти на кухню и поставить чайник. Телефон требовательно зазвонил. Каролина Денисовна собственной персоной.

— Верунь, вы там с Киви живые? Или где?

— Он спит.

— Пусть спит. Может, так и лучше. Говори, куда приехать. Моя голова уже набекрень. Будем логику утырков распутывать. Когда мозги у людей в жопе, логика получается кривая. Нам не понять без поллитры.

Вера продиктовала адрес. Лина права, нельзя делать вид, что ничего не было. И бегать от решения проблемы не получится. Ночью в отделении от неё и так толку было ноль. Хорошо ещё, ничего не испортила.

— Ого! Вот это док! Хоромы-то! Прынц, не меньше, — появилась на пороге Хромченко.

Они с Верой уселись на кухне, разложив лист бумаги, чтобы попытаться сделать схему. Всё, как учили.

— Значит так…, — Лина в задумчивости почесала ручкой лоб, — мы имеем факты. В клубе были…, — и она написала в углу все фамилии, — Перед тем, как доктор попал в околоток, он был в универе. Причём, предположительно, внутри. Возникает вопрос, где и кто его шарахнул по голове. Прямо в универе? Там камеры на каждой лестнице.

— Он пошёл поговорить с Оганкиной.

— Где Поганкино заявление? Что там у нас? Фу… Блин… Вер, у неё, как это… Недоебит? Совсем мозга нет? Папа вроде толковый.

— Острый, — раздался от двери голос Кирсанова.

Павел опирался на косяк двери плечом. Бледный.

— Что "острый"? — не поняла Хромченко.

— Твой диагноз уточняю. Острый недоебит. Снижение когнитивных функции в качестве симптома. Ну и мужик там какой-то. Это очевидно.

— Поясни за версию.

— Смотри, — Кирсанов всё на том же листочке быстро набросал схему. Он, его рост, место удара, — Видишь, что так просто приложить меня этим местом не получается. Если Оганкина только не тайный мастер единоборств. Видишь угол какой? При моем росте получается, что человек или бревном размахивал, но тогда головы у меня бы не было. Или ростом был чуть ниже меня.

— Как ты там вообще оказался?

Кирсанов шаг за шагом, как мог точно, рассказывал, как Оганкина с крыльца кому-то звонила, и как преследовал её по зданию университета. Лина накидывала схему здания.

— Итишкина мышь! Это кто-то из своих. Там тупик. Первокурсники это место называют "конец света".

Павлу сил хватило ровно на рассказ. Он тяжело опустился на стул. Вера подскочила.

— Паш, ты как?

— Надо до травмпункта. Официально зафиксировать. Я поеду в свою, чтобы написали правильно.

Кирсанов потрогал место удара и болезненно поморщился.

— Я с тобой, — выдала Вера.

— Ладно. Все по ступам! Земля, прощай! (из мультфильма "Летучий корабль") — поднялась Лина, — А я пойду бомжика нашего найду. Мутная там история. Он какой-то непростой, а волшебный.

— Да, Лин. Спасибо тебе, — спохватился Павел, — Вам обеим.

— Киви, с тебя бутылка. Шучу. Ты хороший человек, доктор Кирсанов Павел Витальевич.

С собой Веру Кирсанов не взял. Больница ужесточила пропускной режим ещё в пандемию и ослаблять не собиралась.

— Как же ты один?

— Всё хорошо будет. Там целая клиника врачей.

Сколько раз сам Кирсанов обследовал пациентов с черепно-мозговыми травмами, и не сосчитать. Несмотря на самое обычное активное мальчишеское детство, его самого миновала чаша сия ровно до этого случая. Он даже ни разу не ломал себе ничего. И хотелось постучать по дереву, чтоб и дальше так же везло.

Сам себя диагностировать он конечно мог. Но заключение сам себе написать — уже нет. Зная, какие "великие специалисты" попадаются в обычных травмпунктах, решил не рисковать. Поехал к однокурснику отца и своему тезке Павлу Сергеевичу Воронкову. Тот съел не одну собачью свору на травмах, а главное — на грамотно написанных заключениях. И считался отличным травматологом и виртуозом составления медицинских документов.

— И сколько по времени покой? У меня концы с концами в клинике не сходятся. Надо доделывать. Некогда лежать.

— Павлик, ты же знаешь, что точность, это не к врачам. Покой нужен до улучшения состояния. Череп — закрытая коробочка. И я очень не хочу эту шкатулку открывать. Понимаешь? Полежи пять дней. Стабилизируешься. Пойдёшь и доделаешь всё. Вот увидишь, твои результаты за это время не прокиснут.

— Точно пять дней?

— Павлик, — Воронков приобнял Кирсанова, — Как говаривал нам с твоим папенькой профессор Одоевский Михал Юрьевич, светлая ему память, медицина по точности идёт сразу после богословия.

Кирсанов и сам всё понимал. В таких ситуациях покой — едва ли ни главный пункт. А какой покой может быть, когда Веру сначала траванули, а потом ему по затылку съездили? Никакого.

— Ты, Павел Витальевич, обещай мне пять дней. Очень постарайся. Это правда не шутки. Не хочу я потом тебя нейрохирургам отдавать, чтобы они в твоих золотых мозгах ковырялись. А я тебе один подгон пообещаю. Тоже не простой, а золотой. Ко мне приедет спец один московский. Доктор наук. Тематика с тобой близкая. Фёдоров Александр Викторович. Слышал о таком?

— Федотов — слышал. Фёдоров… Нет. Но наверняка отец его знает.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Через неделю у нас будет. Вот и посоветуешься. Лады? А сейчас — покой!

— А заключение?

Воронков помрачнел.

— Ты понимаешь, что тебя целенаправленно стукнули?