Имя! Они теперь знали имя! А следом из разных источников стали появляться и другие сведения об этом удивительном человеке.

Но Кирсанов внимательно наблюдал за Одоевским. Всё же "выключить врача" в себе у Павла не вышло.

Бывали моменты, когда на входящую информацию профессор реагировал, как на знакомую. Видно, ему очень хотелось восстановить память в полном объёме. Но выражение глаз выдавало — нет, Одоевский не помнит этого. Хочет помнить, но нет. Не может.

Так можно было бы легко создать "эффект ложной памяти". Нарассказывать старому доктору баек якобы о его жизни. И профессор поверит. Просто потому, что ему сейчас этого очень-очень хочется.

— Вера, критически важно, чтобы информация была проверена. Дважды. А то и трижды. Иначе мы потом на отличим настоящие воспоминания от замещения. Я ж не спец по мозгу. И надо бы привлечь кого-то квалифицированного. Но мы не можем на весь медицинский мир объявить, что профессор Одоевский жив, пока официально он мёртв.

— Дай нам с Линой пару дней. Есть идеи. Но информации пока маловато. Сам он "умер"? Или кто-то постарался? Где его квартира? И кто там сейчас живёт? Представляешь, если мы его на адрес привезём, а там кто-то, кто что-то плохое с ним сделал? Ладно, того не жалко. Но бедный Михал Юрич. С ним что будет? И ты говорил, что это скорее всего травма. Какая?

— Черепно-мозговая.

— Ударили? Сам ударился? А если его, как тебя?

Павел видел, как храбрится Верочка. Но ей явно не по себе.

— Солнце моё, мы разберёмся. Обязательно. Но чем меньше людей знают, что он жив, тем пока лучше и для Михал Юрича, и для нас. Это ж сенсация! Его порвут журналисты!

У Верочки Кирсанов попросил сутки на тишину. Просто дать профессору выдохнуть и переварить информацию. Не мучить пожилого человека дополнительными расспросами и не возбуждать эмоции.

Сам же на всякий случай закупил успокоительные. Ему и самому не помешали бы.

Сейчас они с Одоевским неожиданно оказались в ситуации "битый битого везёт". Михал Юрьевич мягко советовал Павлу отдыхать и деловито считал пульс, отточенным профессиональным движением положив подушечки пальцев на запястье и даже не глядя на часы.

— Частит сердечко-то. Надо отдыхать, Павел Витальевич. Отдыхать! Успеете с таблицами!

Такое подчеркнуто уважительное отношение старого доктора к молодому необыкновенно впечатляло Кирсанова.

Сам же Одоевский не удерживался. Нет-нет, а поглядывал в распечатки. Словно ещё раз искал подтверждения тому, что понимает всё, что там написано. Разглядывал корешки книг в шкафу. Вынимал бережно. Листал. Шевелил губами.

Время от времени старый доктор подходил к окну. Смотрел то во двор, то в небо. Сложно было представить, о чем он думал в этот момент.

Кирсанов к ночи ясно почувствовал, что его просто вырубает. Прошедшие сутки были настолько эмоциональными, что даже его богатый опыт суточных дежурств не спасал сейчас.

Последняя внятная мысль — какой же он везучий. На плече снова уютно устроилась Верочка. Его солнце. Потрясающая. Нежная. Мудрая. В кабинете уже крепко спал светило медицины профессор Одоевский. И события прошедших нескольких дней вполне тянули, пожалуй, на смысл жизни.

В одиночку Верочка вряд ли переварила бы всю обрушившуюся на неё информацию и огромную лавину эмоций.

Паша и сам с трудом держал лицо. А о профессор и говорить нечего. Ясно было как белый день, что мужчин рвёт в клочья от всего происходящего.

Линке она позвонила сразу, как только истекли оговоренные Кирсановым сутки. Еле дотерпела.

— Линка, рексом к нам. Застава, в ружье! Мы знаем, кто он!

— Ёжики лохматые! Откуда такие дровишки? Вер, я на тебя плохо влияю? Каким рексом? У тебя ж вроде парень — доктор, а не собаковод. И не погранец, — отозвалась Линка, обалдевшая от таких выражений.

Егорова сама не заметила, как выдала вслух привычные у них в семье фразы. Пограничное прошлое папы и его друзей оставило свой след.

— Рексом — это быстро. Очень быстро. Прям бегом! У нас проблема.

— Это у Хьюстона проблемы. У нас задачи. Ну что, профессор это профессор? Или я съем свой галстук.

— Линка, у тебя нет галстука. Приезжай! Нам надо как-то выводить его из тени!

Вера слышала, как в голосе Хромченко слышались восторженные нотки. Ещё бы! Такое происходило с их непосредственным участием! Осталось самим теперь продумать, как оживить профессора Одоевского в официальном смысле. Легально и правильно. А это совсем не просто.

По закону для признания человека живым он сам должен обратиться к нотариусу. Но с паспортом. И тот выдаст соответствующее свидетельство. Всё бы ничего. Но никакого паспорта у профессора нет. А есть только текст некролога.

Именно его Вера и предъявила прямо с порога запыхавшейся Лине.

— Рексом. Придумали же! Ты где слов таких набралась? Лапы ломит теперь и хвост отваливается, — Хромченко стянула сапоги на каблуках и залпом выпила чашку воды, — Ох, помилуй мои помидоры! — увидела фотографию в траурной рамке. Быстро пробежала глазами текст, — Прям лапы, тьфу, руки чешутся на тех, кто всё это устроил.

— Ты думаешь, не несчастный случай?

Они с подругой устроились на кухне пока мужчины в кабинете снова засели за медицинскую статистику.

— Могу поспорить на что угодно — квартира у него была и уже продана. Живут чужие люди. Оспорить, наверное, можно. Но надо смотреть. Сроки, документы, каждую запятую.

— Паспорт, Лин! Что делать?

— Идти в полицию. Получать справку об утрате. Это во-первых. Но, как в неприличном анекдоте, есть нюанс. Пробьют по базе, а человек с такими данными мертв полтора года как…

— А что если… Лин, а что если справку взять на Михала Юрьевича. В базе он написан без буквы "И". В паспорте был польский вариант. Имя не совпадёт. Они же что проверяют? Не в розыске ли. И не числится ли пропавшим без вести. Его же как-то умершим признавали? Так?

— М-да, знали бы наши преподы, что мы тут выдумываем… Но закон же не нарушаем. А потом с паспортом идём в ЗАГС. И меняем имя. Так? Чтобы совпало. И с ним уже к нотариусу. Только заявления свидетелей надо ещё.

Весь план мероприятий они изложили Кирсанову и Одоевскому.

— Так просто? — удивился профессор, — То есть, всё это время я мог пойти и восстановить документы? — потом вспомнил, в чем была основная проблема. Имя. Он его просто не помнил ещё чуть больше суток назад.

Их совещание прервал своим звонком Кирсанов-старший. Он уже нашёл в Варшаве специалистов по реабилитации. И был готов забрать профессора к себе. Оставалось дело за документами. Паспорт внутренний, паспорт заграничный, виза. С последним он тоже брался помочь. Благо, в петербургском консульстве уже были свои связи.

Дальше события развивались стремительно. Даже не вполне верилось, что всё это возможно и осуществляется руками двух хрупких девушек.

На получение российского паспорта вместе со всеми справками ушло ровно двенадцать дней. Вполне официально. Без дополнительной стимуляции.

Фокус с возвратом имени потребовал Линкиной харизмы и знаний, обрушенных на голову заведующей ЗАГСом. Новый паспорт удивленная паспортистка отдала ещё через неделю.

Одоевский радовался как ребёнок, трогая кончиками пальцев новенький документ. Да, в нем не было штампов. И никакие пособия пока назначены не были. Надо было ещё признать профессора живым.

Надо было видеть лицо нотариуса! Человек он был явно опытный. Но признался, что такое впервые.

— Я когда сына из роддома забирал, что-то похожее испытывал, — разливал Воронков припасенный коньяк прямо в скверике возле нотариальной конторы, — Со вторым рождением, Михал Юрьевич!

— Во истину… Эх, ребятки…, — Одоевский вновь и вновь перечитывал заветный документ, — Будем жить! *