После родов Анну-Ли и Верджила продержали в больнице четыре дня: по-видимому, у ребёнка с синдромом Дауна сразу после рождения может возникнуть масса осложнений – проблемы с дыханием, трудности с сосанием и прочее. Я проводил в больнице столько времени, сколько мог; когда в часы для посещений не мог прийти я, там была мама Анны-Ли.

Когда Верджила наконец были готовы выписать, я приехал, чтобы отвезти его с Анной-Ли домой. Я вошёл в знакомую палату с её бледно-жёлтыми стенами: моя факультетская страховка не покрывала расходов на индивидуальную палату. Я удивился, обнаружив там тёщу, молча стоящую рядом с кроватью.

– Я не еду домой, – сказала Анна-Ли, как только я вошёл. Верджил спал у её груди.

– Но доктор Вилладжер сказала…

– Я выписываюсь из больницы, – прервала меня Анна-Ли, – но мы с Верджилом будем жить у моих родителей.

Я секунду помолчал, переваривая услышанное.

– Могу я спросить почему?

– Я не хочу, чтобы Верджил когда-нибудь увидел этот твой взгляд.

– Какой взгляд?

– Говорящий, что ты хотел бы, чтобы он никогда не рождался.

– Анна-Ли, прошу…

– Это ведь правда, да? Ты именно так к нему относишься.

Я открыл было рот, но не смог найти подходящих слов.

Анна-Ли крепче прижала младенца к себе и покачала головой:

– Ради бога, Джим…

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и снова повернулся к Кайле, в её гостиной, здесь и сейчас – и попытался увести разговор подальше от детской темы.

– Это Тревис? – спросил я, вставая и приглядываясь к фотографиям в рамках, расставленным по книжным полкам. Я заметил фамильное сходство с Кайлой: высокие скулы, крупный нос и идеально вертикальный лоб.

Она подошла и встала рядом со мной.

– Ага.

На одном из фото на нём была коричнево-жёлтая футболка Университета Манитобы.

– Он тоже учился в Манитобе?

– Да. В бизнес-школе. Он был очень спортивным – хорошо бегал, но кроме того занимался сноубордингом, мотокроссом и прочим. – Она указала на другое фото: – Вот здесь он финиширует на Бостонском марафоне.

– Какой это год?

Она взяла рамку, перевернула её и прочла надпись на обратной стороне.

– Двухтысячный, – сказала она. – «Марафон Миллениума». – Я собрался было сказать: «На самом деле…», но она меня опередила: – Конечно, не по-настоящему. Но так его назвали. – Однако потом в её голосе прорезалась грусть. – Последний год, когда Тревис в нём участвовал.

– Да?

– Он впал в кому в 2001-м.

У меня похолодело внутри.

– Когда именно?

– Не помню точно. Но где-то перед тем, как мы начали встречаться.

– А это было в начале марта, так что, если ты уверена, что это было в 2001-м, значит, где-то в январе или феврале.

– Думаю, так.

– Ты говорила, что его нашли без сознания. Где?

– В аудитории.

– В университетском кампусе?

– Ага.

– Ты знаешь, в каком здании?

– Нет. А что?

– Он никак не мог участвовать в экспериментах профессора Уоркентина?

– Понятия не имею.

– Господи. – Я вернулся к дивану и тяжело уселся на него.

– Джим? В чём дело?

– Менно Уоркентин недавно мне кое-что рассказал. Что он чувствовал такую вину передо мной, что… в общем, по его словам, он пытался покончить с собой. Не получилось – он разбил машину и ослеп…

– Боже! Правда?

– Так он сказал. Но если подумать здраво, что такого со мной случилось? Согласно показаниям его осциллоскопа, я утратил свой внутренний голос. Но внешне моё поведение осталось практически таким же, как и раньше, – так что это слишком абстрактная вещь, чтобы из-за неё наложить на себя руки, даже для психолога. И он ведь пытался исправить то, что сделал, с помощью лазеров, но только сделал хуже, став причиной моего… периода моего плохого поведения. Но что, если я не единственный, кто потерял сознание из-за его аппаратуры? Что, если студент-спортсмен из бизнес-школы тоже отключился, но в себя не пришёл? Такое повисло бы очень тяжёлым грузом, если бы парень так и не проснулся, если бы его жизнь оказалась полностью разрушена по твоей вине.

– Боже правый! – сказала Кайла.

– Вот именно.

– Что же нам теперь делать?

– Я сфотографировал документы по его проекту. Давай посмотрим, не упоминается ли в них твой брат.

Мы скопировали фотографии с моего айфона на её макбук, чтобы их можно было изучать на большом экране, но не нашли в них упоминания о Тревисе – или подопытном, обозначенном «ТГ».

– Может, спросить Уоркентина напрямую? – предложила Кайла.

– В принципе можно. Но если он станет отрицать всякую связь с Тревисом, то будет предупреждён и может избавиться от других документов, которые его изобличают. Думаю, лучше будет выждать время.

Кайла подумала над этим, затем кивнула:

– Ну, это-то я умею.

– Что?

– Выжидать – навык; я научилась этому у брата.

Мы поболтали ещё немного, однако я вздремнул днём, а вот Кайла устала. Чтобы не показаться бесцеремонным, я спросил, не найдётся ли у неё одеяла на диван – прошлой ночью было довольно прохладно. Она встала, повернулась ко мне, протянула руку и сказала:

– Не говори глупостей.

Мы поднялись наверх и какое-то время лежали, уютно обнявшись, а потом немного отстранились; думаю, она заснула раньше меня, но я тоже вскорости задремал, пока…

Пока я внезапно не сел на кровати, безуспешно пытаясь сделать вдох.

– Джим? – Я был дезориентирован, и женский голос сбил меня с толку; мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто это. Она завозилась в постели, и я ощутил руку у себя на спине.

– Боже, – сказала Кайла, – да ты дрожишь как осиновый лист.

Помимо этого я весь взмок; простыни подо мной тоже были влажными. В темноте я ничего не видел, кроме двух красных глазков-светодиодов, светящихся, словно глаза демона.

Этот кошмар не навещал меня уже много недель, но сегодня он был такой же, как и всегда. Я, в ярости машущий горящим факелом; но, что странно, пламя холодно и неподвижно, а передо мной стоит демон, монстр, тварь, которую нужно остановить, покарать…

Я положил ладонь себе на грудь, ощутив, как колотится сердце.

– Прости, – сказал я. – Плохой сон.

– Всё нормально, – тихо ответила Кайла, снова укладываясь и мягко привлекая меня к себе, в объятия. С этого ракурса я уже не видел светодиодных глаз, не видел ничего, кроме тьмы.

– Доброе утро. Итак, некоторое время назад я спрашивал, кто из вас каждый день приезжает в университет на машине; помните? Это когда мы говорили о философских зомби. Так вот, позвольте сегодня задать противоположный вопрос: теперь, когда погода снова установилась, кто из вас каждый день приходит на учёбу пешком?

Поднялось довольно небольшое число рук.

– Ха, – сказал я. – Я вот делаю так довольно часто. И сегодня тоже пришёл пешком. Я живу примерно в двух километрах к северу отсюда на берегу Ред-Ривер, и, должен вам сказать, идти вдоль берега гораздо приятнее, чем пробираться сквозь потоки машин на шоссе Пембина. Но не сегодня, да. Проходя под мостом Епископа Грандена, я увидел девочку, лежащую в воде лицом вниз.

Несколько студентов ахнули.

Я кивнул и продолжил:

– Она была совсем близко от берега, вероятно, без сознания; течение там не слишком сильное, так что я смог бы добрести до неё и вытащить. – Я сделал паузу. – И так бы и сделал, но посмотрите на эти туфли. – Я вышел из-за кафедры. – Лучшие туфли, что у меня есть. Не кожа, конечно (вы ведь меня хорошо знаете), но они наверняка оказались бы безнадёжно испорчены, вы согласны? А стоят они две сотни долларов. Так что я прошёл мимо. Вы бы сделали то же самое, окажись вы, как говорится, в моих туфлях[1410].

Я видел, как меняется выражение лиц студентов по мере того, как они, один за другим, осознавали, что речь идёт о гипотетической ситуации.