Item сказал Он: «Меня не познал ни один человек в чистой истине: ни Моего Божества, ни подлинного Моего человечества, за исключением Моей Матери и Иоанна Крестителя». Мне стало интересно узнать о господине моем святом Иоанне[804]. Мое возлюбленное Чадо Иисус изрек: «Моя Матерь и Иоанн были к оному приготовлены от материнского чрева, а возлюбленный Мой Иоанн испил сие и всосал вместе с благодатью из Моего сердца. Ему, впрочем, было даровано уразумение в святой день Пятидесятницы, когда он воспринял от Духа Святаго[805]. Да и господин Симеон был просвещен Моей божественной благодатью, когда принял Меня на руки свои и уразумел, что Я — тот самый свет, который просветит целый мир, а равно и то, каким образом ему предстоит завершить свои дни, что он и сказал Моей Матери»[806].

Но ничего в том же роде, ни чего-то другого, что вело бы к Его священным страстям, я записать не могу, хотя и могу выспрашивать у Него с таким горячим желанием и получать ответ от Него с такой великой любовью, что все Его священные страсти запечатлеваются у меня в глубине со сладостью и горестной болью, и я нередко плачу над Младенцем, когда Он мне повествует о них не менее достоверно, как о том толкуется в Священном Писании. Его страсти предстают предо мной столь явственно, как ничто остальное. Будь на то воля Божья, я бы написала о них с большей охотой, чем о чем-нибудь остальном, ибо Он мне о них немало рассказывал.

У меня нередко бывало великое желание узнать Божью волю относительно нестроения в христианстве. На сие мне было отвечено не что иное, как то, что его обусловили пороки и грехи человеков[807]. Еще мне было открыто, что если кто-нибудь из божественной любви, исполненной умиления и страха, воздержится от того, чтобы принять Его священное тело, то сие будет во благо; и если кто-либо примет его в неподдельной приязни и совершенном доверии, то и тому Он Себя сообщит в совершенной любви. Ибо лишь Он — подлинный и не знающий заблуждений испытатель Истины[808]. Также мне была охота узнать что-нибудь о том господине, который является причиной этого самого нестроения и который дан мне Богом прежде прочих людей[809]. И мне отвечал Иисус Христос, милое Чадо мое: «Никогда ни здесь, ни там не покину его, ибо сей имеет любовь ко Мне, каковая никому не известна, кроме Меня одного». Он также зачастую мне говорит, если я прошу Его за какого-нибудь человека или о каком-нибудь деле: «Кто тебе мил, тот мил и Мне. О чем ты помышляешь, о том помышляю и Я».

Item меня одолело желание разузнать что-нибудь о друге нашего Господа, дарованном мне Богом; сей обретался в телесном недуге. Тогда Иисус Христос, горячо мной любимый Младенец, изрек: «Сей угоден Мне[810]. Я его исцелил душою и плотью и многое замыслил о нем, что он исполнит во славу Мою, ибо Я избрал его для Себя, чтобы исполнить на нем Мою волю». Я также часто спрашивала о друзьях нашего Господа, которые известны мне. И Младенец ответил: «Сии угодны Мне по причине любви, какую питают ко Мне». Еще я вопрошаю о тех, кого особенным образом ношу в своей памяти и упоминаю в прошениях, и мне подается ответ, благостно и милосердно, иногда строго и резко, так что я ужасаюсь. Впрочем, все Его словеса таковы, что я умею в них разобрать милосердие. Зачастую меня одолевает желание разузнать что-нибудь о нашем конвенте. Тогда Он отвечает: «Если бы они Мне отдались, то и Я бы им охотно отдался».

Item еще же мне захотелось узнать что-нибудь о степенях [совершенства] святых и об их достоинстве. И сказал Иисус Христос, любезный Младенец: «Иоанн Креститель и Мой возлюбленный Иоанн, сии предо Мной в равной степени [совершенства]». Потом я хотела узнать, в самом ли деле святая Мария Магдалина и святой Петр[811] стяжали ту же награду, что девы. Он отвечал: «Да, ибо великая любовь их к этому привела», и поведал мне также о многих святых, в сколь великом достоинстве и совершенстве обретаются оные. Но особо меня интересовал святой Бернард, поскольку он пишет о созерцании Бога душой после сей жизни, по оставлении сей юдоли печалей[812]. Младенец ответил: «Что написал Бернард, то он написал в подлинной любви, будучи восхищен в Меня в столь великом и сладком веселье, что полагал, что всем людям в той же самой истине доступно для разумения то, что с ним приключилось, ибо Я и есть та чистая Истина, которая через него писала и говорила».

Item мне хотелось узнать о чистой сущности Божией и о деяниях Бога вовне во всяких творениях[813], а равно порядке, заведенном на небе. Но нежный младенец Иисус Христос мне благостно отвечал и поведал с сугубою благодатью: «Как может твое сердце принять, чего не может объять ни единое сердце и о чем не умеет поведать ни единый язык?»

Item у меня явилось страстное желание, чтобы Он побеседовал со мной человеческими и плотскими словесами. И тогда мне было в ответ: «Разве не слаще и не очевиднее то, что у тебя на сердце или в душе и что ты уразумеваешь в истине, нежели то, что говорят тебе на ухо?» Иногда я Ему говорила: «Возлюбленное Чадо мое Иисусе, даруешь ли мне завтра что-либо благое?» А Он отвечает: «Дам тебе особую благодать». И сего моя истина Иисус Христос никогда не нарушает; особенно сие со мною случается, если я собираюсь принять нашего Господа.

Со мной в этом году, когда я хотела принять нашего Господа, дважды происходило вот что. Едва я приходила к заутрене в хор и хотела читать мои Paternoster, у меня начиналась речь, о которой я многократно писала, причем с самой обильной благодатью и сладостью. Речь продолжалась долго, и мне должны были принести нашего Господа в светелку, где я обыкновенно молюсь. В ней я просидела до первого часа, не в силах о чем-либо молиться или что-либо делать. Но великая благодать и сладость у меня оставалась, как это со мною неизменно случается благодаря благости Божьей, когда мне сообщается речь.

Но особенно сильная благодать была мне дарована в день святого Августина[814]. Ко мне опять пришла речь, я же приняла нашего Господа. Великий благодатный дар, сообщаемый мне, заключался в том, что с тех самых пор я вовсе не чувствую в таинстве материи хлеба, но ощущаю лишь великую сладость и восхитительный вкус, с которым Он проникает мне в сердце и душу. Обнаженную истину, в которой Он нам сообщил Свою священную кровь и плоть, я восприняла таким образом, словно кровь и плоть присутствует предо мною, как будто я ее вижу телесно и вкушаю ее и пью ее совсем так, как нас наставляет тому святая христианская вера. Так она для меня вожделенней и гораздо желанней, нежели в материи хлеба, поскольку дарует мне могучую силу в истинно христианской вере. Я люблю принимать нашего Господа вместе с моим конвентом, ибо тогда я постоянно испытываю особую благодать[815].

А еще я не могу видеть, как какой-нибудь человек принимает нашего Господа, без того чтобы пожелать принять Его с ним. И когда я вижу какого-нибудь человека в болезни или другой какой-то печали, хочется мне, чтобы он принял нашего Господа, ибо кажется мне, что так ему будет подана помощь во всяких делах. Если я вижу, что какой-нибудь человек пребывает в тяжкой болезни, скорби, бесчестии, то хочу сама сие испытать в совершенной любви и Богу во славу. Мне кажется, что нет ничего настолько тяжелого, чтобы я не могла сего вытерпеть ради того, чтобы Он меня возлюбил. И у меня на глазах никогда не умирал ни один человек, чтобы я не захотела отправиться с ним в вечную радость. Мне было дано, что однажды я видела некоего человека лежащим на смертном одре и смогла помолиться о нем, сколько ни пыталась, только после того, как он исповедался. Одна из наших сестер призывала меня к тому, чтобы я помянула нашего основателя — его годовщину как раз отмечали[816] — и попросила Бога о нем. Я стала молиться со сладостной радостью, в которой мне было открыто, что Бог охотно слышит мои молитвы о нем, и молилась о нем весь год напролет с совершенным усердием, как только могла перед Богом при недостойном моем житии. В день святого Андрея[817] он в огромной радости был взят у меня. А какова бывает та радость, когда у меня берется душа, я не могу выразить словом, потому что радость сия мне сообщает несомненное познание сладкого упоения радостью вечной, а также могучий путь обнаженной, чистой истины. Души у меня принимаются в великие праздники либо в дни тех святых, которые им были особенно дороги. Временами мне также даруется, что за человека, прозябающего во грехах и пороках, к которому охотно бы проявила милосердие и снисходительность, я не могу помолиться, кроме как произнести такие слова: «Господи, помилуй всех грешников». Ну, а что за этим последует, я оставляю чистой истине Иисусу Христу.