После этого, в святой день Рождества, проснулась я в великой, сладостной благодати и встала. Весь этот день, да и во всё время праздников, Бог предстоял предо мной мощными дарами Своей благодати. Особенно в день Нового года явилось мне в сердце возвышенное струящееся имя «Иисус Христос» со сладостной силой и принуждало меня упоминать имя Иисуса Христа в моих Paternoster при каждом прошении. Пришла обычная речь, о которой я много писала, а в день моего господина святого Иоанна и октаву после него[818] я стяжала необычайную благодать и дары милосердия.

Item в purificatio[819] нашей Владычицы[820] сестры решили принять нашего Господа, однако позже, чем в прочее время. Я была этим весьма недовольна, ибо не имела благодати на то, чтобы в столь поздний час принимать нашего Господа. Тогда на помощь мне явился Своей сладостной благодатью наш верный Господь Иисус Христос, что послужило мне к вящей радости и веселью. Весь тот день я получала столь великую благодать, что на протяжении дня и даже до ночи оставалась без пищи. Но едва день миновал, радость моя смешалась со скорбью, ведь ко времени вечерней молитвы мной овладело молчание. Оно связало меня и продолжалось вплоть до заутрени, ибо мой любезный младенец Иисус Христос возвестил мне в тот праздник, что мне надлежит весьма пострадать, и я, да и все, кто окажется подле меня, будем думать, что близка моя смерть. Тогда я спросила, умру я или стану здорова. А Он сказал: «Сие предоставь Моей благостыне». И сие совершилось на мне. Едва оставили «Аллилуйя»[821], меня каждый день, ближе к полудню, стало посещать связанное молчание с сугубой скорбью и продолжаться вплоть до заутрени. В среду по окончании масленицы[822] я начала вновь принимать пищу с великою скорбью, как писала прежде об этом. К тому же всякий день после заутрени я читала мои Paternoster. Начиная с заутрени и до полудня мои силы были словно рассеяны, так что мне нередко казалось, что моя жизнь близится к завершению. Но всё же помощью Божией я смогла исполнять все молитвы и выдерживать пост. После полудня ко мне опять возвращалось скованное молчание с великой скорбью и болью. Оно продолжалось в течение всего постного времени.

Как-то в среду, после Letare[823], я отправилась на заутреню в хор и услышала, как поют антифон к «Benedictus»[824][825]. Страсти Господа моего столь глубоко пронзили мне сердце, что я принялась восклицать — то до шести, а то до семи раз, — и это продолжалось до кануна Пальмового воскресенья[826]. Из-за криков я так охрипла, что у меня совсем пропал голос, и хотя сие мне доставляло страдание, но я воспринимала всё с радостью. (В какой любви Он мне сие сообщил, о том я еще напишу.) Оная хриплость была у меня отнята дня через три. По окончании криков ко мне стала потихоньку возвращаться обычная речь со сладостной силой. В это время я не могла ни молиться, ни читать дневные часы и не умела направлять мое созерцание и мои помыслы на страсти нашего Господа. Однако имя «Иисус Христос» давалось мне с силой, и я его усердно выкрикивала в сладком упоении сердца. Поскольку я не умела предаться ни помыслам о страстях моего Бога, ни созерцаниям оных страстей, то вверглась с именем Иисуса Христа [на устах] в эти самые страсти и повторяла по пяти раз пяти знакам любви: «Иисусе Христе, мой сердечно Любимый, смилуйся надо мною! Иисусе Христе, пречистая истина, научи меня истине! Иисусе Христе, сладостная любовь, наставь меня и в любви! Иисусе Христе, бездонное милосердие, поспеши мне на подмогу!» — и говорила много других слов, похожих на эти. А еще Божией благостыней мне был указан надежнейший путь к вечной жизни: как вовсе без боязни и страха отправиться в смерть, словно в постель. Такую силу я обретала в божественном доверии к милосердию Божию и столь сладостное стремление войти в вечную радость! Уже в понедельник после Пальмового воскресенья я снова могла вычитывать мои часы и молитвы, впрочем, ничего кроме Paternoster и «Ave Maria». Сии я еще могла прочитать в первой половине дня, но после полудня снова лежала в скованном молчании вплоть до заутрени.

В это самое время мне дано было во сне и привиделось, что я вошла в хор и [встала] на то место, где обыкновенно молюсь. Там я увидала красиво разрисованную дощечку, и на ней не было ничего, кроме любящей души, лежащей в болезни. И мне открылось по милосердию Божию, что сие — моя душа. В это время мне опять-таки было дано: вот я явилась в то же самое место и нашла там Чадо мое Иисуса. А Он смеется и говорит: «Ну что, не случилось ли того, о чем Я тебе говорил?» И вдруг Младенец заплакал. Сие уразумела я так, что мне по-человечески еще немало предстоит пострадать. Как-то ночью, некоторое время спустя, предо мной предстал человек, весьма древний годами, совсем сморщенный из-за возраста, безобразный, едва ли достигший размером небольшого дитяти, и поблагодарил меня за то, что я сотворила ему доброго. Тогда-то я уразумела, что это была одна душа, которая была дана мне, наш основатель. Он был взят у меня в день святого Андрея, как я писала о том.

Item тогда же я узрела во сне, что стул мой, в коем я обыкновенно молюсь, просветило насквозь яркое солнце.

Item в это самое время явился мой брат, который есть у меня в мире том, и принес мне целое человеческое тело, запеленатое в белую плащаницу. Когда я приоткрыла его, то оно оказалось телом некоего распятого мужа. И я поняла, что то было священное тело нашего Господа.

Опять-таки в среду, перед Днем отпущения[827], ко мне пришли громкие крики, сильнее, нежели прежде. Ужасные удары стучались мне в сердце, чего раньше со мною никогда не бывало. В самый День отпущения, во время первого сна, мной овладела страшная скорбь и источающее горечь страдание, как изнутри, так и извне, отчего из меня ушла всякая сила и сокровенная радость. Сперва я подумала, что от Псалтири мне полегчает, как и в прошлые годы. Однако от ее чтения мне из-за горестной скорби стало так скверно, что о том нельзя написать, ибо сие не ведомо никому, разве что Господу моему Иисусу Христу и тому, кто сие пережил. В этой скорби я отправилась на службу. Тут ко мне пришли громкие крики с такими сильными болями, что они превышали меру людей. И при каждом крике я думала, что жизнь моя завершилась. Да и все бывшие подле меня полагали, что я умираю — такой силы удары били мне в сердце. И я пролежала весь день в великой болезни.

В канун же Пасхи, когда читали час первый, мне в сердце проникла сугубая радость со сладчайшим именем Иисуса, коим я укрепилась изнутри и снаружи. Целый день напролет я могла предаваться молитве, исповедоваться, принимать пищу, как и в прочее время, чего в другие постные дни не могла, и имела великую радость по причине того, что так усердно в свое время отстрадала страдание. Но меня не покидала изнурительная печаль, горестная скорбь от того, что осталась я здесь. В день светлой Пасхи я пошла с великой радостью на заутреню в хор, читала Paternoster, приняла нашего Господа. Всю эту неделю у меня было отнято всякое страдание, и мне было хорошо внутри и снаружи. Ибо ведомо истине моей Иисусу, что нередко настает время и час, когда мне подается сладкая радость столь сильным утешением божественной благодати, что я даже не могу о том ни написать, ни сказать, потому что сего не дано уразуметь никому, кроме единого Бога и того, кто сие испытал, как о том достаточно написано прежде. Затем, в четверг по Пасхальной седмице, всякий раз со среды и до воскресенья, ко мне вновь стало приходить скованное молчание, каждый день после вечерней трапезы, так что я едва подымалась из-за стола. Сие длилось две недели, со среды до воскресенья, а позже каждый день, исключая разве что дни, когда я собиралась принять нашего Господа. Будучи на мессе, я задумывала наперед: если Он мне пожелает помочь, то я приму Его завтра. А Он меня от сего не удерживал, и мне часто было в ответ: «Если ты жаждешь Меня, то и Я жажду тебя». В Своем милосердии подал мне Господь наш великую охоту к Своему телу и неизменно дает ее, когда я Его принимаю. Мое же стремление заключается в том, чтобы принимать Его с незапятнанной душой, с чистым сердцем и при подлинно христианском житии и чтобы Он мне оное даровал в Своей благостыне. К тому же Он Сам должен быть помощником мне, дабы на мне то несомненно исполнилось. Мое обыкновение в том, что я охотно принимаю нашего Господа всякое воскресенье. Если же сие по какой-то причине приходилось делать в субботу, то воскресенье приносило с собой связанное молчание, которое случалось в прочие дни. На Троицу молчание покинуло меня на три дня. И в октаву assumptionis[828] нашей Владычицы[829] вновь на три дня. И в exaltatione sancte crucis[830][831] опять на три дня. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что у меня против молчания не было ни помыслов, ни желаний, и я не просила в молитвах [избавить меня от него], как бы сильно оно ни донимало меня. Если молчание приходило, то я начинала молиться, чтобы в великом страдании Бог пришел мне на помощь, и должна была говорить: «Господи, твори всё, что захочешь, только не оставляй меня никогда». Раз как-то ночью мне было сказано в связанном молчании с великой сладостью и благодатью: «Никому не ведомо, что принуждает тебя, лишь Тот, Кто любит сердце твое». Сии слова я долго взвешивала так да сяк, а затем у меня явилась обычная речь.