Но особенно сладостный дар Бог мне сообщил в любви любезнейшего ученика Своего, моего господина святого Иоанна. Едва я дохожу до напоминания о том, как господин мой святой Иоанн покоится на сладком сердце Господа моего Иисуса Христа[754], меня касается столь сладостная благодать, что я толком не могу вымолвить слова. Ну, а когда дохожу до упоминания о сладостном питии, какое сей пил и сосал из сладких грудей Иисуса Христа, то снова не умею вымолвить ни единого слова, сижу в радости и в томлении и охотно бы померла от любви. А если желаю, чтобы сие питие мне было дано вместе с ним, как он его воспринял, то опять умиляюсь, и мне требуется немножечко посидеть. Сие мне было дано в прошлом году, во время Адвента.

Ныне это усилилось. Когда я подхожу к тем же самым увещаниям и пожеланиям, то не могу [также] как следует вымолвить слова. Но они трогают меня глубже, и я сижу дольше. Мне сообщается сладостное, сокровенное наслаждение в Боге и столь мощное постижение истины, что когда открываются самые сокровенные вещи, коих я не желала, да и не могла пожелать, то я постигаю их в обилии благодати. И благодать эту никто не может мне дать, кроме единого Бога. Во мне возжигается пламя подлинно христианской веры, так что мне становятся понятны все вещи, каковые обретаются при Боге и истекают из Бога. Впрочем, вся моя сила и всё, на что я способна, — в Его любезнейшем человечестве, Его подлинном житии, а равно в Его сугубом священном страдании. И всё мое стремление жить и умереть — в этом, а больше нигде.

В моих прошениях я часто чувствую настолько крепкую и мощную благодать, что мне начинает казаться: я не сумею перейти от одного прошения к следующему, оставшись при этом в живых. Сердца моего достигают всею благодатною силой самые сладостные удары и сладчайшие прикосновения. Мне кажется, что из-за Его необузданной любви сердце мое вот-вот разорвется и растечется из-за Его сладостной благодати. И тогда-то Он поступает как опытный и искушенный любовник[755] и отымает у меня необузданность, чтобы слабое человечество могло это вынести. Временами со мною случается, что если я по неведению опасаюсь за мой человеческий разум, то до меня, как и прежде, доносится ответ: «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума».

В моих прошениях мне дано знать о верном, неложном проповеднике нашего Господа, для которого я во всякое время желаю, чтобы Бог имел о нем отеческое попечение:[756] «Он есть истинная радость святого Моего Божества и надежный последователь святого Моего человечества — да насладится Мной[757] с херувимами и да созерцает Меня с серафимами». Item: «Я дарую ему Мое нежное человечество против всякой естественной грубости, Мою чистую, ясную жизнь против всех темных помыслов, коих не касалась Моя божественная благодать, и Мою пламенную любовь, коей всколыхнется посредством него всякое сердце, не знающее вероломства. Дарую для укрепления чистую истину, каковая его обучит пути, которым Меня из любви влечет и тянет к нему и на котором ему подобает исполнить Мою вечную славу. Завлеку его в дикое Единое Моего священного Божества, в каковом он себя самого из любви утратит во Мне; погружу его в священное зерцало святого Моего Божества, в каковом он ясно увидит Мою божественную славу, во образ, из какового пречисто истекла душа его; исполню на нем, что начертано: уничиженные да возвысятся[758], ибо Меня влечет и тянет к нему по причине его великого смирения». Item: «В чистой истине обретают Меня, пламенной любовью связуют Меня, усердным желанием принуждают Меня, в подлинной чистоте сохраняют Меня»[759].

Item nota:[760] «Меня томит и одолевает желание быть там, где меня не знает никто, кроме одного только Бога. Если бы на то была Божия воля, то и я охотно положила бы свою волю на это. Но я бы хотела, чтобы этого не знал ни один человек, исключая моего духовника, и чтобы, когда я умру, мне оставаться с нашим конвентом. Ибо Господу моему, несомненно, известно, что я охотно бываю среди сестер до тех пор, пока они мне не мешают. При этом я не помышляю ни о чем ином, как только об отрешенности[761] от всего и о том еще, чтобы Его любезнейшая воля исполнилась на мне ради Его вечной славы. Велико мое желание — пребывать возле Него в вечной радости. Но сей день всё еще не приходит! Будь на то воля Божья и будь в этом слава Его, то я охотно бы умерла». Затем мне снова дается: «Если бы мне предстояло прожить тысячу лет по воле Божией и ради Его вящей славы, я бы охотно исполнила то, что Он в этом мне уготовал».

Как-то раз стояла я перед распятием в хоре, и мне ужасно захотелось, чтобы Он забрал меня к Себе. Но мне было в ответ: «Не могу по твоей усердной молитве оставить того, что задумал сотворить с тобой по [Моей] великой любви».

Item как-то раз в святую ночь Рождества в меня была влита столь мощная, сладостная благодать, что она прошла у меня через все мои члены. И мне было открыто, что сие — то самое время, когда родился Господь наш.

Item другой раз я просила у нашей милой Владычицы, чтобы она мне помогла — дабы на мне запечатлелись пять знаков любви с тем ощущением, с каким они были запечатлены на великом господине святом Франциске[762]. Еще в сей день я молила ее, чтобы она помогла мне узнать, что за божественная радость была [у нее] с ее милым Младенцем. И тогда мне было ею весьма учтиво отвечено: «Ты просишь у меня о диковинном. Я даже не знаю, как мне с тобой поступить». Ответ сей я приняла со сладкой благодатью и немалою радостью.

Я много писала о благодати и благе, каковое сотворил со мной Бог; но что я оставила, и как ради Его любви поступала, и как жила, помышляя лишь о Его благодати, сие хочется мне приписать сокровенной Его благостыне. Ибо, воистину, признаю: я никогда не жила в соответствии с Его божественной благодатью, как по справедливости была бы должна, и в том, что я многого удостоилась, стоит видеть лишь Его великое милосердие. И вот что Он подал мне в Своей благостыне: я могу оставить все вещи, каковые желанны моему телу и могут быть для него вожделенны, в еде ли или в питье, во сне либо в другом удобстве для плоти, и всё ради любви. Я нередко просыпалась от сна, стоило мне только подумать, что больше уж не осталось времени здесь, в этой юдоли печалей. Пробуждало меня и великое желание послужить Богу, пока на то имеется время. Часто меня также подбадривала и Его благостыня: «Подымайся, еще ныне Я дам тебе особую благодать», иногда же: «Вставай, Я дам тебе то, чего не видело око, не слышало ухо и что не всходило на сердце человеку»[763]. Всё сие с любовью сообщается мне сладостным именем Иисуса Христа. И вот что лишило меня удовольствия от еды и питья: великая радость и изрядная сладость, какую я ощущаю от Бога и какую жду от Него в христианской любви — вечно вместе с Ним наслаждаться в Его божественном свете. Всё это позволяет мне уяснить истинная христианская вера. Она сообщается в истинном свете, светящем мне ради распознания истины Божией, влекущем меня в Божью любовь и хранящем меня в Его любезнейшей воле... Вот в чем вся моя сила и всё, на что я только способна: дражайшее человечество Господа нашего Иисуса Христа, Его нелживое житие, Его священные и достойные умиления страсти, отвратившие меня от всяких суетных украшений, сделавшие так, что я не могу их выносить ни у кого из людей. Думаю, что нас ничто не может украсить пред Богом, разве что благой нрав, совершенство добродетели да непорочная жизнь. Но неопрятности в облачении, еде либо питье, сего — моему Господу ведомо — я не могу выносить. Особая же радость и наслаждение у меня оттого, что ради моего возлюбленного Иисуса Христа я оставила все удовольствия, которые может дать этот мир, и прожила целых XXX лет без того, чтобы пригубить вина и принять омовение. В эти самые XXX лет моего тела и моей головы ни разу не касались ни вода, ни щёлок. Благодаря помощи Божией я от этого никогда не испытывала неудобства. Я также воздерживалась от рыбы и мяса. Особенное же удовольствие получала от фруктов разного рода. Но в сугубой радости мне было дано: «Да оставлю сие ради Возлюбленного моего!» Всё, что есть сладкого, — у меня было желание отказаться от этого, ради той сладости, какой я наслаждалась от Бога. А еще было желание лежать [в постели], сообразуясь с правилами нашего Ордена. Случилось же так, что мне по болезни сёстры подложили подушку. Когда после этого я принялась читать мой Paternoster, мной овладела тяжелая скорбь, а в скорби я различила словеса нашего Господа: «Пристало ль супружнице Иисуса Христа возлежать на пере? Будь она при смерти, ей не подобает обретаться на перьях». Тогда я поклялась на любящем сердце Христовом, что ни за что бы не совершила сего, если бы не понуждалась к сему повелением начальствующих надо мной.