После же праздника мне было дано связанное молчание, о котором писала я прежде. И как со мною было в прошлом году по вторникам и по четвергам, ровно так со мною стало теперь по четвергам и по пятницам, даже до третьего дня после дня святого Мартина[746]. И тогда мне было сказано Богом в изобилии благодати: «Ты — истины восприемница, Моей сладостной благодати — стяжательница, Моей божественной радости — испытательница и любви Моей — любительница. Я же — Супруг души твоей и жажду им быть ради славы Моей. В тебе имею Мое любезное дело, оно для Меня — сладостная игра[747]. Твоя любовь принуждает Меня, чтобы Я дал Себя обрести, да так, чтобы душе сего было достаточно, а тело сего не захотело терпеть. Твое сладостное желание обретает Меня. Твоя сокровенная жажда заставляет Меня. Твоя горячая любовь связует Меня. Твоя чистая истина держит Меня. Твоя бурная любовь соблюдает Меня. Желаю тебя радостно воспринять и любовно обнять, увлекая в едино-Единое, коим являюсь. Этого не чрезмерно для Моей благостыни. Хочу дать тебе поцелуй любви. Он — для души твоей радование, сладостное, сокровенное касание и любовное совокупление». Item: «Из вышнего Божества проистекает милосердие, из нежного человечества Иисуса Христа проистекает благостыня, а из милостивых деяний Духа Святого проистекает любовь. Любовь дарует мир, от мира же является благодать, от благодати — хотение, от хотения — страстное устремление, от устремления — деяние, от деяния — плод, а от плода — вечная жизнь»[748].
Item. Последующие посты я начинала с намерением каждый день отмечать Страстную пятницу прошениями и воссозданием в памяти всей Его святой жизни. Все дни напролет у меня была радость и присутствие божественной благодати, словно это в действительности и был тот самый день. Я так поступала из-за того, что никак не могла отметить Страстную пятницу, ибо Господу моему, несомненно, известно, что установления христианства я чту и люблю. В воскресенье мною опять-таки овладевало скованное молчание, с обновленной и особенной силой. В прочее время воскресенья у меня проходили легко.
Случилось также, что многие из наших сестер задумали принять вкупе со мной нашего Господа, и было сие в воскресенье. А я была крепко-накрепко скована молчанием. Когда пришло время и они, как думалось мне, Его принимали, мной овладела томительная тоска по телу нашего Господа, ибо и я Его захотела принять. Но тут явилась подмога моя, Иисус Христос, и подал мне освобождающее, радостное облегчение, и я не чувствовала ничего, кроме Его сладостной благодати. Весело поднявшись, я отправилась в хор. Когда пришла, сестры уже Его приняли, но капеллан находился всё еще в хоре и дал мне нашего Господа. Едва я Его приняла, молчание вернулось ко мне с прежнею силой.
Во всё время поста я оставалась связанной и уловленной подлинной благостью Божией. Когда до Пасхи оставалось четырнадцать дней, я снова слегла и провела все дни точно так же, как два предыдущих поста, о которых писала прежде: с речью, связанным молчанием и криками. Я не могла молиться и читать дневные часы [последних] трех дней. Однако на последней неделе во вторник молитва ко мне возвратилась. Я могла молиться, как только хотела. После Пасхи я сильно болела, а в пятницу после нее опять явилось молчание. Оно меня столь крепко сковало, что продолжалось в субботу. Всю неделю на Троицу мне, со сладостной благодатью нашего Господа, было совсем хорошо. После нее молчание вновь укрепилось, и я нередко имела его по целым неделям, исключая разве что воскресенья. Но обычно я имела его по пятницам и субботам. В octava assumptione[749] Владычицы нашей[750] мне стало опять хорошо, я чувствовала великую благодать и сладостность.
В это самое время как-то раз в воскресенье я пожелала принять нашего Господа. Когда задумала начать мои Paternoster, не смогла их читать. И мне явилась речь с самой сильной благодатью. Сестры собрались было навестить меня. Я же затворилась, как обычно делаю это. Но сестры отворили замок и вошли ко мне. Едва речь миновала, пришел капеллан. Он принес мне нашего Господа, дабы я приняла Его, сидя в стуле, и я Его приняла с немалою благодатью.
А еще в этот год мне было даровано вот что. Если мне хотелось сказать и выучить что-нибудь, где имелось упоминание о делах любви нашего Господа, даже если я не успела об этом изречь ни единого слова, то всё мое сердце охватывалось столь сильною болью, что я была вынуждена нагибаться на него, не будучи долгое время в силах ничего вымолвить. И сие случается со мной довольно часто. И вот что еще: если я говорю что-нибудь о Господе нашем, то внутри так затрагиваюсь благодатию Божьей, что мне приходится умолкать, и я не могу проронить ни единого слова. Господу моему, несомненно, известно, что для меня невыносимо выслушивать и произносить какие-то речи и что если я позволю увлечь себя празднословием, то испытаю потом недовольство и немалое сожаление.
В этом же году мой любезный Господь послал мне Своего возлюбленного друга вместе с великой, мощной радостью и особенно обильной благодатью. Ее я испытывала, когда он давал мне священное тело нашего Господа. Он давал мне Его дважды, когда я пребывала в связанном молчании. Своей сладостной благодатью Бог изнутри меня приуготовил к тому, чтобы я приняла Его безо всяких помех и в божественной радости. Дав мне нашего Господа на святого Дионисия[751], друг простился со мной. В этот день я восприняла особо великую благодать. А когда возвратилась в себя, он уходил. Я же пожелала ему, чтобы Бог никогда не разлучался с его душой и его сердцем.
Затем молчание во мне увеличилось. Начиная молчать во вторник, ближе к вечерне, я проводила в молчании всю ночь напролет до первого часа. Так проходила каждая неделя до воскресения, а в конце [молчание продолжалось] до четырнадцати дней. И тогда меня скрутило, да так крепко, что я уж подумала: либо сие оставит меня, либо мне не протянуть четырнадцать дней. Сладчайший и искуснейший вязальщик Иисус Христос связал меня в те дни с такой силой, что у меня распухли руки и на них проступили трупные пятна. В те же четырнадцать дней ко мне вернулась речь. Наступил день святого Мартина[752]. И когда во время заутрени я лежала в постели, речь исчезла в великой радости, ведь всякий Адвент я проводила в обильной и могучей благодати.
В те самые годы, о которых я написала, мои Paternoster день ото дня увеличивались, а прошения мои умножались[753]. Да и благодать нашего Господа и присутствие Божие в них мощно у меня возрастало. Что мне хотелось узнать от Божией верности, на то при чтении Paternoster мне истиной Божией давался ответ. Особо в сомнении, сделать или оставить то или другое и явит ли Он в этом Свою благодать, мне приходит ответ: «Сколь мало может разделиться Мое Божество с Моим человечеством, столь мало Я могу разделиться с тобой в этом или в чем-либо другом». Мне также дается, что, о чем бы я ни захотела молиться, о том молиться у меня не выходит... Чудесным образом подается и то, что у меня возникают такие желания, какие прежде даже не приходили на ум. Но в сладости благодати, которую я чувствую, мне позволено уразуметь, что такова воля Божья. Я испытываю самую сильную, самую сладкую, доселе мне вовсе не ведомую благодать, когда вычитываю мои Paternoster и произношу пожелания, так что не могу о том написать. И ни одно сердце не может этого уразуметь, если только само не испытало сего. Меж тем мне в сердце приходит любовь, да такая, что от одного Paternoster к другому меня наполняет всё более сладкое наслаждение, а прошения моего Paternoster становятся настолько сильны, что при всяком из них я готова от чистого сердца отдать всю мою жизнь ради любви, которую Он нам во всём этом явил.
