— Это невозможно, — мгновенно выпаливает моя бывшая учительница, будто сама мысль нелепа. — Прошло ведь… сколько? Пять, шесть лет? И ты сейчас совсем другая, Элли. Она что-то сказала?

— Она сказала, что знает меня откуда-то. Что я ей кого-то напоминаю.

Про мой роман с унитазом я умалчиваю. Чем меньше ее тревожу, тем лучше.

— Ладно. Давай притормозим, — говорит она своим учительским тоном. — Я думала, ты счастлива в «Логове». В Бэннпорте. Что-то еще случилось?

— Нет. — Это правда.

— И ты хочешь сбежать, потому что кто-то возможно тебя узнал?

Я замечаю, что она говорит «сбежать», а не «уехать». Не «переехать».

— Я видела это в ее глазах, Джейда. Она знала, кто я. Она была молодая, так что она может знать мою семью. Знать… все.

Одна мысль о том, что эта незнакомка, или любая другая, может получить доступ к моей жизни, как зритель на первом ряду, снова сводит меня с ума. Я давно так не чувствовала, давно не позволяла себе помнить, что моя жизнь уже никогда не будет принадлежать мне.

— Элли, — вздыхает она, звуча устало. — Послушай, очень маловероятно, что кто-то узнает тебя после стольких лет. Ты выросла, изменилась.

— Мое лицо было везде по новостям. Джейда, там все было ужасно. Ты сама помнишь. — Более разумная часть меня хочет ей верить, но… — Меня уже однажды узнали не так давно. Помнишь Нэшвилл?

— Ладно. Один раз случилось, — признает она.

— Значит, не так уж невероятно, — бормочу я.

— Ты правда хочешь выкорчевать всю свою жизнь из-за женщины, которая, даже если и узнала тебя, скорее всего, ничего не предпримет?

— Я уже делала это. Могу сделать снова.

Я смогла сделать это однажды. Смогла бросить все, что знала, ради шанса на нормальную жизнь. Смогу уйти из «Логова» и не вернуться в Бэннпорт.

Но хочу ли я этого?

— Дело не в этом, детка. — Она снова вздыхает, и по этому вздоху я понимаю: сейчас мне зададут трудный вопрос. Настолько трудный, насколько вообще может быть вопрос от святой женщины по имени Джейда. — Скажи мне вот что: ты чувствуешь себя спокойно в Бэннпорте? Тебе по душе жизнь, которую ты здесь строишь?

Ответ приходит легко.

— Да.

— Тогда поступим так, — говорит она, как всегда оставаясь маяком в моей буре. — Я перерою весь интернет и, если что-то найду, сразу тебе скажу. Когда мы поймем, насколько все серьезно, или не серьезно, ты решишь, что делать дальше. Но сейчас не накручивай себя.

Звучит разумно, но…

— А если это уже всплыло?

— Я начинаю искать прямо сейчас. И Пола подключу, — добавляет она. Еe муж терпеть не может интернет, как и я, поэтому сам факт, что он возьмется за это ради меня, значит куда больше, чем он когда-либо узнает. — Мы будем проверять каждый день на этой неделе, если вдруг она выложит что-то позже. Не волнуйся, хорошо? Держись подальше от сети.

Ей не нужно повторять дважды.

Я выдыхаю дрожащий воздух.

— Спасибо, Джейда. Я тебя очень люблю.

— И мы тебя любим, Элли. Не принимай поспешных решений, о которых потом будешь жалеть. Подумай о том, какой ценной становится жизнь, которую ты создаешь, и не позволяй никому ее разрушить. Даже себе.

Даже себе.

Вот это всегда было труднее всего.

После семи дней и семи ночей поисков Джейда с Полом так ничего и не находят. Ни одного намека на меня или на то, где я могла бы быть.

— Может, она вообще не поняла, кто ты, — предположила Джейда. — Волосы ее, наверное, сбили.

— А может, и узнала, — вставил Пол во время нашего видеозвонка прошлым вечером, чем совсем не помог, хотя я его все равно обожаю, — но решила промолчать.

Я задавила в себе мысль о том, что она могла узнать меня и сразу побежать к моей матери — это было бы безумием. Но теперь, спустя сутки, эта мысль снова всплыла, и я этим совсем не горжусь.

А сейчас мне не до отвлечений.

В «Логове» яблоку негде упасть — заведение забито друзьями Трэвиса. Какой-то Джош сегодня празднует сорокалетие и выбрал «Логово» для вечеринки. Говорят, он предложил Трэвису смешные деньги, чтобы снять бар под закрытое мероприятие.

Первый час проходит так, как и положено дню рождения наполовину подвыпившей компании: бесконечные шоты, громкие разговоры, смех без остановки. Пока я не замечаю нечто совершенно неприемлемое.

— Что ты делаешь? — я приподнимаю бровь, глядя на Трэвиса, который даже не думает удостоить меня взглядом, пока наливает напитки.

— Работаю, — отвечает он.

Я закатываю глаза.

— Почему ты вообще работаешь? Это же день рождения твоего друга.

Он ставит перед ждущим клиентом две кружки пива, а потом поворачивается ко мне. Его зеленые глаза прямо кричат скукой.

— И что?

— Трэвис…

— Элли.

Ну вот, началось.

Я наблюдаю за его профилем, пока он вытирает пролитое пиво со стойки.

— Ты должен быть там, со всеми. Я же не прошу тебя рваться на сцену первым в караоке, но можно же хоть немного расслабиться.

Я заранее знаю, что он скажет, и уже готова с ним спорить.

Трэвис — один из самых трудолюбивых людей, которых я знаю. Возможно, самый. Он приходит раньше всех и уходит последним. Если у кого-то из посетителей проблемы, он вмешивается и не успокоится, пока человек не уйдет довольным или хотя бы не таким злым.

Правда, я понятия не имею, чем он занимается в свободное время. Вдруг у него самая активная личная жизнь на свете, но я сомневаюсь. Он почти все пятнадцать часов в сутки проводит здесь, и его это явно устраивает. Меня — нет.

— Мне нужно работать, — говорит он своим низким голосом, как я и ожидала.

— Мы с Чарли все возьмем на себя, если хочешь выпить с ребятами, — предлагаю я.

Но, разумеется, он тут же парирует.

— Я не пью на смене.

— Тогда закончи смену.

— Элли.

Предупреждение.

— Начальник.

Он бросает на меня скучающий взгляд, который, к моему удивлению, меня почему-то забавляет.

— Один бокал и я отстану. Мне кажется, отличная сделка, учитывая, что если ты откажешься, я буду приставать дальше.

Похоже, его это не веселит, что только подогревает мой азарт. Ну нравится мне дразнить этого мрачного мишку — и что теперь? Не уволит же он меня за это. У него и раньше хватало поводов, но я все еще здесь.

Когда он так и не отвечает, я обхожу барную стойку, открываю холодильник, достаю холодное пиво и вкладываю бутылку в его большую ладонь. Его взгляд медленно изучает мое лицо, будто ищет там наглость.

— Ты уже взял. Теперь твое.

Проходит мгновение. Трэвис только моргает.

— Иди, начальник. Мы с Чарли справимся.

И тут я совершаю ошибку.

Чтобы убедить его, что мир не рухнет, если он выпьет с друзьями, я кладу ладонь ему на предплечье, собираясь слегка подтолкнуть к их столу. Но стоило мне коснуться его теплой, крепкой, чуть шероховатой кожи, как происходит что-то странное.

Странное и плохое.

Вдруг по руке пробегает разряд, поднимается вверх и падает где-то под сердцем и этот предательский разряд дрогнул. Всего один раз, но этого хватает, чтобы я поняла, что происходит.

Бабочка.

Глупая бабочка вспорхнула у меня в животе и мечется там, задевая каждый угол.

Я отдергиваю руку, будто обожглась. Трэвис не двигается ни на сантиметр.

Натянуто улыбнувшись, я говорю:

— Мне нужно к столикам, но подумай. Даже если всего на десять минут — тебе нужен перерыв. Мы справимся, ты ведь все равно остаешься в баре. Если напортачим, можешь спокойно накричать на меня.

Он так и не пошевелился. Его взгляд медленно скользит от места, где я его медленно, мучительно коснулась, к моему лицу, и бабочка в моем животе хлопает крыльями чуть быстрее.

И он говорит:

— Я никогда не накричу на тебя.

У меня сердце подпрыгивает.

Да, то, что на меня никто не орет, должно быть нормой, но я сейчас не об этом. Трэвис в принципе ни на кого не повышает голос.

Дело в том, как он это говорит, и бабочка в моем животе тут же начинает строить планы. Это едва уловимое изменение в его голосе: резкий и ворчливый тон становится… чуть мягче. Самую малость. Будто сама мысль накричать на меня ему неприятна до тошноты.