Я глубоко вдохнула ртом и сказала то же самое, что повторяла миллион раз. Только в этот раз я надеялась, что они услышат.

— Я бесчисленное количество раз говорила, что не хочу быть частью этого цирка социальных сетей, в который вы меня втянули с девяти лет. Я никогда не хотела сниматься в ваших видео и фотографиях. Это перестало быть веселым, когда вы оба начали силой заставлять меня участвовать и угрожать, если я откажусь. Ни один родитель не должен обращаться с ребенком как с рабом, но именно ею я для вас и была все последние десять лет. Я была машиной по производству контента, не давав на это согласия. Да, мама, согласия. Это большое слово, над которым ты не так давно насмехалась, но я прекрасно понимаю, что оно значит. А ты?

Красный огонек на камере молча смотрел на меня. Тишина в доме стала невыносимо тяжелой, и я поняла, что должна закончить, прежде чем родители вернутся.

— Вы подвергали меня эмоциональному и физическому насилию. Из-за вас меня похитили и едва не продали в сеть по торговле детьми. Вы ставили меня под угрозу больше раз, чем я могу сосчитать, больше, чем в состоянии вспомнить. Учителя и полиция говорили вам остановиться, но сам факт, что я записываю это видео, — доказательство того, что вы этого не сделали. Вы ставили деньги выше собственных детей и вам плевать на последствия для нас. Я не могу защитить Джонни и Синди, но должна защитить себя. И, возможно, это делает меня эгоисткой и ужасной сестрой, но я больше не могу здесь оставаться, как бы сильно ни любила их и ни хотела видеть, как они растут. Я не хочу обвинять вас, потому что уйти — мой выбор, но в то же время я не могу отрицать, что вы вынуждаете меня к этому. У меня нет другого выхода.

— Я не хочу, чтобы вы когда-либо снова связывались со мной. Я не хочу, чтобы вы когда-либо снова говорили обо мне в интернете. Если вы это сделаете, знайте: у меня есть копия этого видео, и я без колебаний передам его прессе и покажу вас такими, какие вы есть на самом деле. Я вас не боюсь.

Я боялась. Очень боялась.

— Возможно, вы думаете, что мне никто не поверит, потому что я ребенок, а вы — влиятельные люди. Так что продолжайте смотреть и решайте сами.

Грудь сдулась от последнего дрожащего выдоха. Я встала с кровати, навела палец на кнопку «Стоп» и замерла.

— Вы разрушили мою жизнь.

Я остановила запись.

Прежде чем до меня в полной мере дошла тяжесть содеянного, я быстро перекинула видео на ноутбук. Потом нашла на мамином аккаунте то, что искала, и поспешила вернуть все обратно в ее кабинет.

Годами мама хранила необработанные видеофайлы в облаке — в том числе кадры, где я жаловалась, плакала и кричала, потому что не хотела быть в кадре. Она вырезала эти моменты из роликов, которые выкладывала, но никогда их не удаляла.

Запершись в своей комнате, я провела следующие два часа, добавляя эти фрагменты в свое видео: я, рыдающая навзрыд, умоляю ее не снимать мои красные простыни в день, когда у меня начались месячные; наша ссора после смерти Майло, когда я выхватила у нее камеру, включая момент, как она хватает меня за затылок и толкает в комнату; мои жалобы, когда она заставляла меня участвовать в рекламных кампаниях, в которых я не хотела сниматься; оба родителя, называющие меня избалованной и угрожающие отправить спать голодной, если я не буду сотрудничать.

Мне хотелось, чтобы существовали доказательства абсолютно всего, что они со мной сделали. Мне хотелось иметь нормальную семью и вообще не нуждаться в этом видео.

Я желала этого снова и снова.

Когда я сохранила финальную версию и загрузила ее на несколько облачных аккаунтов, чтобы она никогда не потерялась, я закрыла ноутбук и уставилась в сад за окном.

Я не могла врать сама себе — какая-то часть меня хотела, чтобы это видео стало публичным, чтобы все увидели, каких чудовищ они поддерживали.

Еще желания.

Я изо всех сил стараюсь не отрывать взгляд от экрана, пока мы с Джорджем вместе смотрим мое видео. Когда оно заканчивается, в студии становится так тихо, что можно расслышать падение булавки.

После этого Джордж задает еще несколько вопросов, но они сливаются в одно целое. Адреналин накатывает мощными волнами, от которых меня мутит. Не потому, что я жалею об этом интервью, а потому что внезапно все становится реальным. Родители это увидят. И они подадут на меня в суд.

Мы заканчиваем через два часа. Том и Джордж снова горячо благодарят меня, а некоторые члены съемочной группы по-доброму спрашивают, можно ли меня обнять. Спустя какое-то время машина привозит меня в отель, который для меня организовала продюсерская компания Джорджа. Но прежде чем я успеваю дойти до стойки регистрации, я больше не выдерживаю и звоню Джейде.

— Элли, — выдыхает она, и тревога в ее голосе так явственно слышна, что я чувствую себя самым ужасным человеком на свете. — Это ты?

— Я, — шепчу я, глаза наполняются слезами. — Прости, Джейда. Мне так жаль. Я в Лос-Анджелесе. Я говорила с Джорджем Эденом.

Она резко втягивает воздух.

— Ох, милая…

— Я в отеле, — я торопливо называю название. — Т-ты сможешь меня забрать?

— Конечно, солнышко. Ох, Элли, мы так за тебя переживали. Мы скоро будем. Пожалуйста, никуда не уходи.

Я и не ухожу. И через сорок минут я зажата между Джейдой и Полом, цепляюсь за их объятия так, будто развалюсь, если они меня отпустят. Я и правда не уверена, что этого не случится.

По дороге к ним домой мы почти не разговариваем. Джейда сидит со мной на заднем сиденье и все время держит меня за руку, а Пол постоянно спрашивает, все ли со мной в порядке, не нужно ли остановиться. Я и представить не могу, чтобы любила их сильнее.

Ужин я пропускаю. Джейда пытается уговорить меня поесть, но тревога так туго стягивает желудок, что я едва могу пить воду.

Одного взгляда на лица Джейды и Пола достаточно, чтобы понять — они хотят поговорить о сегодняшнем дне. Держать их в неведении отвратительно, но сегодня я не могу говорить. Не могу.

Они говорят, что понимают.

Я так вымотана морально, что засыпаю в ту же секунду, как голова касается подушки.

На следующий день я просыпаюсь в полдень. Джейда оставляет мне записку на кухне, напоминает что-нибудь поесть и заверяет, что они с Полом сразу после работы примчатся домой. Я съедаю половину банана и снова ложусь в постель.

Я не выношу бодрствовать.

Спустя несколько часов меня будит звук закрывающейся входной двери. Приглушенные голоса просачиваются под дверь спальни, которую когда-то считала своей. Спальни, в которой никогда не думала снова спать.

Я тру глаза, прогоняя остатки сна, когда в дверь тихо стучат, и сердце резко уходит в пятки.

— Элли? Ты там?

— Да.

— Можно войти? — спрашивает Джейда.

— Конечно.

Ее взгляд насторожен, когда наши глаза встречаются.

— Привет, милая. Прости, если разбудила. Я отправила тебе пару сообщений, но ты не ответила. Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Устало тянусь к тумбочке, беру стакан воды и делаю глоток. Прочищаю горло.

— Прости, что напугала. Я спала и выключила телефон.

Надо было просто дать ему разрядиться.

— Ничего страшного. — Джейда колеблется. — Мы с Полом собираемся готовить ужин, если хочешь присоединиться.

Большая часть меня хочет сказать «нет». Хочет гнить в постели, пока страх, тревога и вина не сожрут меня заживо. Позволить этой части победить было бы так легко. Так легко.

Сдаться страху не страшно и даже не сложно, потому что это всегда самый безопасный вариант. Он не заставляет кожу покрываться иголками, сердце — замирать, а мозг — переходить в режим опасности. В нем удобно.

Но где-то в голове есть крошечный голос, который хочет этого разговора. Которому он необходим. Интервью Джорджа Эдена выйдет уже завтра вечером, и ничего страшного, если я признаюсь людям, которые мне так дороги, и самой себе, что я не готова к тому, что будет потом.