— Ладно.

Садовые гномы оказываются безвкусными.

Интервью выходит в эфир в пятницу вечером. К утру субботы начинается охота на ведьм.

Я больше не прячусь за Джейду и Пола и вместо этого встречаю все лицом к лицу, читая статью за статьей о моих родителях. Обо мне самой.

Все начинается с общественности. Те самые люди, которые еще несколько часов назад боготворили моих родителей, теперь отворачиваются от них. Они требуют заявлений с объяснениями увиденных в моем видео кадров. Требуют извинений, которые все равно не примут. Требуют немедленно убрать моих братьев и сестер со всех их страниц, особенно Синди.

В понедельник каждая компания, с которой мои родители работали в последнее время, объявляет, что «прекращает сотрудничество» из-за «недавних событий, которые сочла неприемлемыми». Те, кто привлекал меня или моих братьев и сестер к рекламным кампаниям, извиняются «за вред, нанесенный по незнанию», и обещают «в дальнейшем поступать лучше».

Во вторник у меня видеосозвон с Джорджем. Он объясняет: «Интервью получило куда больший отклик, чем мы ожидали, и мы уже работаем над предложением по изменению закона для Конгресса. Нам бы очень хотелось учесть ваше мнение, Эллисон, поскольку вы — прямая жертва того самого, против чего мы боремся».

Я соглашаюсь. Без сомнений.

В среду я записываюсь на свою первую сессию к психотерапевту. Я должна это маленькой Элли — той, которой не дали шанса исцелиться. И должна нынешней Элли — той, что бросила вызов прошлому ради настоящего будущего.

В четверг мои родители выступают с заявлением.

— Эллисон всегда была трудным ребенком, — начинает отец, его голос такой же механический, как и всегда.

Он почти ничего не говорит на протяжении пятидесяти двух секунд видео, которое они выкладывают на всех своих платформах. Забавно, что на нем старая футболка без бренда — в такой он ни за что не показался бы на людях.

— Мы сделали все, что могли, занимаясь ее воспитанием. Другие родители нас поймут.

— Мы разбиты этой ситуацией, — добавляет мать.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы закатить глаза — ни к ее лицу без макияжа, ни к старой толстовке. Очевидная попытка выглядеть измотанной и несчастной ради сочувствия. Примерно то же делает и отец.

— Фрагменты, показанные в том видео, были сняты в крайне тяжелый период моей жизни, когда мое психическое состояние было на самом низком уровне.

Специалистам в области психического здоровья не потребовалось много времени, чтобы отреагировать на ее слова. Даже если правда, что в тот период ей было плохо, расшатанное состояние не оправдывает того, что она словесно и физически издевалась над своим ребенком. И того, что их с отцом беспечность привела к похищению.

В пятницу я снова встречаюсь с Джорджем и его командой, чтобы обсудить мои идеи для законопроекта. Я всю неделю не выходила из дома, и поездка в центр Лос-Анджелеса — последнее, чего мне хочется. Джордж, как всегда понимающий, соглашается провести встречу по видеосвязи.

Солнце уже садится, когда я закрываю ноутбук. Провожу ладонями по лицу, стирая усталость, откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза.

Это моя жизнь теперь. Мне двадцать пять лет. Я обнародовала историю своей семьи на национальном телевидении и теперь помогаю продюсерской компании готовить предложение по изменению закона, надеясь, что Конгресс защитит детей от того, через что мне пришлось пройти.

И если честно?

Это правильно. Все еще страшно — да. Но впервые за очень долгое время я смотрю на себя в зеркало и не вижу самозванку. Не вижу лгунью или женщину, живущую не своей жизнью.

Впервые я вижу себя. Человека, который наконец исполняет данное себе обещание.

Я ставлю ноутбук на журнальный столик и иду на кухню. Джейда и Пола не будут со мной за ужином — они спросили, не буду ли я против, если сегодня встретятся с друзьями, не останусь ли я одна. Я буквально умоляла их пойти. Не потому, что хочу быть одна, а потому что они заслуживают жить своей жизнью. Для меня они уже сделали больше чем достаточно.

Я никого не жду до поздней ночи, поэтому звук подъезжающей к дому машины доходит до меня слишком поздно. Решив, что Джейда и Пол могли передумать, я выглядываю в кухонное окно и…

Это не их машина.

С этого места я не вижу, кто за рулем, и не подхожу к другим окнам — вдруг меня заметят внутри дома.

А что, если родители снова нашли меня?

Я одергиваю себя.

Ну и что?

Мне нечего скрывать. Я — это я, и я сделала то, что должна была сделать, чтобы закончить этот кошмар и защитить других детей от подобного ада. Я не жалею о содеянном и никому не обязана что-то объяснять.

У меня нет четкого плана, когда я вылетаю с кухни и распахиваю входную дверь — кроме желания встретиться лицом к лицу с тем, кто решил нарушить мой новый покой.

Но я замираю, и сердце останавливается, когда я вижу человека, выходящего из машины на подъездной дорожке Джейды и Пола.

Я до сих пор не уверена, что это не сон, когда Трэвис захлопывает дверь автомобиля и смотрит на меня своими зелеными глазами.

Я не могу дышать.

Трэвис в шести метрах от меня. Здесь. В Лос-Анджелесе. И я не могу дышать.

Я не в силах сдвинуться с места и смотрю, как он обходит машину — это не его пикап, значит, прокатная, — и его высокая фигура появляется полностью. Он не подходит ближе, но ему и не нужно. Его взгляд ни разу не отрывается от моего, и этого достаточно, чтобы все вернулось.

Логово. Его признание. Поцелуй.

Моя ложь. Все причины, по которым он заслуживает лучшего. И все причины, по которым этим лучшим не являюсь я.

В тишине собственных мыслей я представляла этот момент тысячу, миллион раз. Я позволяла себе мечтать о том, что наберусь смелости и позвоню Трэвису. Исход этого разговора менялся в зависимости от настроения. В дни надежды он просил меня вернуться и начать все заново. Когда же верх брало чувство вины, а так было чаще всего, он больше никогда не хотел меня видеть.

Но теперь он здесь, и я не знаю, готова ли к любому из этих вариантов.

— Элли.

Низкий рокот его голоса просачивается под кожу и обволакивает мое недостойное сердце.

Я сжимаю руки в кулаки, прижимая их к бокам, потому что не хочу, чтобы он видел, как сильно я дрожу. Но это же Трэвис. Он замечает.

Его лицо, до этого непроницаемое, меняется.

— Милая…

Это слово ощущается как удар под дых.

Взгляд мутнеет, и я уже не различаю его отчетливо. Зато слышу тяжелые шаги — он поднимается на крыльцо дома Джейды и Пола. Ко мне.

— Что случилось? — спрашивает он. Голос мягкий, близкий, воплощающий все самое хорошее в этом мире. Все то, чего я не заслуживаю.

Я моргаю, стряхивая слезы.

— Зачем ты здесь? — выдыхаю я. — Почему ты…

Фокус возвращается, и от вида его у меня перехватывает дыхание. Он все тот же, но лицо… лицо стало мягче. И как бы я ни заставляла себя забыть, каково это — быть рядом с ним, сердце не забыло. Ни на секунду.

— Я здесь ради тебя, Элли.

Грудь будто сжимается.

Два противоположных чувства тянут меня в разные стороны. Оглушающее желание броситься к нему в объятия, где всегда правильно и спокойно. И давящее ощущение, что я должна оттолкнуть его. Ради него же — должна.

Я и сама не замечаю, как начинаю качать головой.

— Нет, что? — спрашивает он. Его голос еще никогда не был таким терпеливым. Когда я ничего не отвечаю и продолжаю мотать головой, он добивает меня окончательно: — Ты же знаешь, можешь со мной поговорить. Правда?

Под его растерянным взглядом я снова, задыхаясь, спрашиваю:

— Зачем ты здесь?

Я не понимаю. Почему он не в Мэне? В Логове? Что он делает в Калифорнии?

Что он делает здесь?

Мужчина передо мной делает вдох, его широкая грудь поднимается. Лицо становится серьезнее — таким, каким было у Трэвиса в тот день, когда я случайно оказалась в Бэннпорте.