Барбара цепляется за его руку, и они идут к озеру. А я, не выдержав, подхожу к своему начальнику и задаю вопрос, который не выходит у меня из головы.

— Трэвис, — почти шепотом говорю я, оказавшись рядом. Он идет со мной в ногу. — А Барбара и твой дядя… ну ты понимаешь… они вместе?

Он вскидывает бровь.

— Вместе?

— Ты понял, о чем я.

— Нет, — отвечает он, но когда я поднимаю на него глаза, уголок его губ дергается вверх. Милый.

Я слегка толкаю его твердые мышцы плеча.

— Ну же. Дай мне разочек побыть любопытной.

Мне может мерещиться, но, по-моему, это ухмылка.

— Не думал, что ты любишь совать нос в чужие дела.

— Иногда бывает.

— Да? — Его рука ложится мне на плечо, то, что дальше от него. И я не слишком это анализирую, когда длинные, сильные пальцы обхватывают его и он прижимает меня к себе, пока мы идем. — Она его особенная подруга.

— И что это вообще значит?

— Что они партнеры. Дядя говорит, что он слишком стар для девушек и жениться не собирается, — он убирает руку, когда наша компания останавливается всего в нескольких шагах от воды. — Удовлетворила любопытство?

— Почти, — и, пользуясь его редким игривым настроением, я собираюсь с духом, о существовании которого даже не подозревала. — А ты?

Он не сводит глаз с озера, возвышаясь над всеми вокруг.

— А что я?

Он изображает равнодушие. Жаль для него, сегодня моя смелость сильнее страха отказа.

— У тебя есть особенная подруга?

Я не выдумываю того, как он наклоняется ближе ко мне.

— Почему ты хочешь знать?

Я еще никогда не была так благодарна темноте — щеки буквально горят.

— Я же любопытная. Помнишь?

Я перестаю замечать шумную толпу вокруг, слишком остро ощущая мужчину рядом. Проходит целая вечность, прежде чем я слышу ответ.

— Нет. Особенных подруг у меня нет. Уже довольно давно.

— А, — я чуть не злюсь на себя за то, как сильно чувствую облегчение, прежде чем понимаю, что это вообще не должно иметь значения. Трэвис — мой начальник и хозяин дома, и между нами ничего не случится. Никогда.

— У меня тоже нет никакой особенной дружбы, — говорю я, потому что почему-то хочу, чтобы он это знал.

Он застает меня врасплох вопросом.

— А Чарли?

— Чарли? — я хмурюсь. — Ты думаешь, я встречаюсь с Чарли?

Он бросает на меня нечитаемый взгляд.

— Может, и не встречаетесь. Но что-то есть.

Он думает, что я с ним сплю?

Я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Чарли для меня как младший брат, одна эта мысль переворачивает желудок. Снаружи же мой взгляд остается спокойным.

— Почему? Потому что я его однажды обняла?

Когда Трэвис снова отводит взгляд, я замечаю, как дергается его челюсть.

— Вы близки.

Почему он вдруг говорит таким серьезным тоном?

— Мне нельзя дружить с коллегами? — искренне спрашиваю я. Если я делаю что-то, что может стоить мне работы, я хочу это знать. Впрочем, зная Трэвиса, если бы моя дружба с Чарли была проблемой, он бы уже давно мне об этом сказал.

— Конечно, можно, — отвечает он. — Забудь.

Я не понимаю, что с ним происходит, но времени разбираться нет: над нашими головами взрывается первый красно-синий фейерверк, и вокруг раздается радостный гул.

Родители сажают детей себе на плечи, пары прижимаются друг к другу. Рука Трэвиса все еще касается моего бока, и, хотя он может меня не услышать из-за грохота, я все равно говорю:

— Чарли — просто мой друг. У нас друг к другу нет чувств. Поверь.

Я чувствую его жгучий взгляд на своем лице, но глаз от неба не отвожу.

Пока продолжается салют, Трэвис больше ничего не говорит. Я завороженно смотрю на огни и ловлю это чувство — что я часть чего-то общего, что впервые за очень долгое время нахожусь среди людей. Я не помню, когда в последний раз встречала Новый год так, и, попробовав раз, уже не уверена, что захочу провести еще хотя бы одно тридцать первое декабря в одиночестве.

Я смотрю на небо, пока не замечаю кое-что.

Каждый раз, когда взрывается фейерверк, Трэвис вздрагивает. Совсем слегка, почти незаметно, но я это вижу.

Зная Трэвиса, если я спрошу, он, скорее всего, просто отмахнется. Но когда он вздрагивает снова, я решаю, что даже его ворчливый отказ того стоит.

— С тобой все в порядке?

Этот жесткий взгляд скользит вниз, ко мне, и он один раз кивает.

Кивок, который уже через три секунды теряет всякий смысл — очередной взрыв озаряет ночное небо, и его рука снова дергается.

Не задумываясь о последствиях и возможных выводах, я хватаю Трэвиса за руку и сжимаю ее.

Сначала мне кажется, что он сейчас отдернет ладонь. Это было бы разумным решением в такой ситуации.

Но вместо этого он каждый раз, когда в небе вспыхивает фейерверк, начинает мягко выводить большим пальцем круги на моей коже.

Холод внутри постепенно отступает — от нежности его прикосновения, от того, что он ищет у меня утешения.

И впервые я задумываюсь о том, что, возможно, совсем крохотная вероятность, Трэвис чувствует ко мне то же самое.

Я снова украдкой смотрю на Трэвиса. Для обычного человека он выглядел бы и звучал совершенно нормально, но не для меня.

Я нечасто горжусь своей одержимостью начальником. Хотя «одержимость», пожалуй, слишком громкое слово. То, что я чувствую к Трэвису… скорее похоже на влюбленность, которая вышла из-под контроля.

И сейчас, в очередной раз услышав, как он сопит, вытирая столы, я понимаю одну вещь — до смешного ясно.

— Ты заболел, босс?

Он бросает на меня взгляд через широкое плечо.

— Нет.

Я морщу нос.

— Попробуй еще раз.

Он поворачивается ко мне всем своим огромным телом и прижимает к месту ослабленным, но все еще жестким взглядом. Без слов ясно: я права. У него даже не хватает сил быть привычно угрюмым, и это почему-то кажется мне смешнее, чем, вероятно, должно. Я не радуюсь тому, что Трэвис заболел, но ирония очевидна, учитывая, что всего два дня назад именно он ворчал, что я простыну на озере.

— Я не болен, — говорит он своим хрипловатым голосом, который сегодня звучит чуть более сипло, чем обычно.

Я приподнимаю бровь в стиле «не ври мне».

Не дожидаясь, пока я добавлю что-нибудь еще, он тяжело вздыхает, грудь медленно поднимается и опускается, и наконец признается:

— Я просто без сил. Не болен.

Вот ведь.

— Ладно. Тогда дай знать, если уровень энергии упадет еще ниже, хорошо? Я отвезу тебя домой и сварю супер подзаряжающий суп.

Он снова награждает меня своим фирменным не совсем сердитым взглядом, но на этом наш разговор заканчивается — мы возвращаемся к работе. И если он замечает, что я проверяю, как он себя чувствует, каждые пять минут на протяжении следующих трех часов, то никак это не комментирует.

Я считаю себя терпеливой женщиной, всегда жду, пока другому станет комфортно говорить, просить помощи или чего ему там нужно. Но к концу смены мое терпение заканчивается. Потому что с каждым часом глаза Трэвиса все сильнее слипаются, кожа у него болезненно бледная, и он все еще ходит по дому в зимней куртке, заглядывая в холодильник.

— Трэвис, — окликаю я. Он либо не слышит, либо притворяется, что не слышит, так что я настаиваю: — Трэвис.

— М-м? — он наконец реагирует и закрывает холодильник, так ничего и не взяв. — Ты голодная?

Я вздыхаю и делаю шаг к нему. Носки на моих ногах почти касаются его ботинок, которые он до сих пор не снял.

— Ты куда-то собираешься?

— Нет.

— Тогда почему бы тебе не переодеться в домашнее? — А именно: спортивные штаны, плотные носки и старая футболка. Совсем не то же самое, что куртка, шапка и армейские ботинки, в которых он сейчас.

Он прищуривается, глядя на меня своими зелеными глазами.

— Я собираюсь.

— Да ну? До или после того, как признаешься, что болеешь?

Я жду, что он начнет спорить, как делал это весь день.