— Посмотри, пожалуйста.

От ее срочного тона сердце начинает колотиться слишком быстро. Включив громкую связь, я открываю сообщения и нажимаю на ссылки, что она прислала, пока я была на пробежке.

Мужчина попытался похитить девочку у ее дома. Подозрение падает на мать ребенка, которая всего за несколько часов до этого выложила фотографии их крыльца для трехсот тысяч подписчиков.

Расследователь Джордж Иден комментирует дело о похищении и роль соцсетей: «Похожая история уже была много лет назад с Эллисон Буччери. Интернет ничему не учится».

Нет.

Нет.

Только не это. Настоящий кошмар.

Он не может быть чем-то другим.

Но я моргаю, а статьи все на экране. Все настоящие.

И все — про меня.

Буччери.

Шесть лет я не слышала свою фамилию, не видела ее и ни разу не произнесла.

Поменять ее на Смит было очевидным решением — Эллисон Смит в мире немало. Но я должна была понять: бегство из Лос-Анджелеса не означало бегства из человеческой памяти. По крайней мере, этот Джордж Иден меня точно не забыл.

— Ты здесь? — голос Джейды прорывается сквозь густой туман в голове.

У меня дрожат руки, я сильнее сжимаю телефон.

— Д-да.

Я пробегаю глазами статью, и вдруг замечаю цитату, от которой легкие будто выбивает.

«Я бы с удовольствием взял интервью у Эллисон Буччери, — заявил Иден в эфире. — Ее исчезновение не может быть случайностью. Ее опыт стал бы отрезвляющим уроком для всех, кто выкладывает в сеть жизнь своих детей».

Увидев старую фотографию — меня, с длинными светлыми волосами, которых больше никогда не будет, — я закрываю вкладку.

— Слушай меня. Дыши глубже, — говорит Джейда. Я подчиняюсь, но легче не становится. — Я с утра прочесала интернет и не нашла больше ничего, поняла? Это все, что есть сейчас. Я звоню только потому, что ты просила сообщать, если появится что-то новое.

Я просила и не жалею. Если обо мне говорят, значит, опасность может быть рядом. Зная, что происходит, я могу подготовиться и держать ситуацию под контролем.

— Джейда... — начинаю я, но, чтобы продолжить, приходится сделать глубокий вдох. — Ч-что, если они меня найдут?

— Докcинг — преступление, — напоминает она. — Никто не станет раскрывать твой адрес. И не то чтобы у них вообще был способ тебя найти.(*Doxing (доксинг) — это намеренный сбор и публикация в интернете личной информации о человеке без его согласия, обычно с целью навредить ему, запугать или подвергнуть травле.)

Надо было уехать из Бэннпорта, пока был шанс. А если сейчас уже поздно?

Будто угадав мои мысли, Джейда говорит:

— Не беги, Элли. Только не снова. — В ее голосе звучит усталое раздражение, которого я давно от нее не слышала. — Если уедешь, значит, снова позволишь своим родителям победить. Они не заслужили власти над твоей взрослой жизнью после всего, что натворили.

Теперь меня трясет так сильно, что приходится опуститься на пол и сесть.

— Джейда...

— Нет, Элли. Нет. Я тебя люблю, и каждый раз, когда ты бежишь, ты только ранишь себя сильнее. Скажи, что я не права.

Я не могу.

Не могу так сказать, потому что мы обе знаем — она права.

— Про тебя и твою семью уже говорили, помнишь? После... после того склада. А потом, когда ты перестала появляться в их соцсетях. И ничего тогда не случилось, и сейчас ничего не случится. Люди скоро переключатся на другое. Когда происходит что-то похожее, твое имя всплывает — это естественно. Но ты не в опасности.

Джейда всегда была моим голосом разума, спасательным плотом, за который я хватаюсь, когда волны вот-вот утащат меня на дно. Она была рядом, когда я была в своем худшем состоянии — как учитель и как единственный ответственный взрослый в моей жизни. Я всем ей обязана и знаю, что она права. Но тревога не знает ни логики, ни границ, и я продолжаю раскручиваться в своем штопоре.

— Зачем ты снова бежишь, Элли? В чем смысл?

Я опускаю взгляд на кроссовки, и из меня вырывается нервный смешок — уж слишком символично. Как бы быстро я ни пыталась убежать, мысли и воспоминания все равно рядом, готовые наказать меня.

— Я просто хотела сбежать, — бормочу я. — От семьи, прошлого, от всего.

— Я понимаю и не обвиняю тебя, — говорит она. — Но почему ты продолжаешь это делать?

Глотать больно.

— Я сейчас никуда не бегу.

— Но ты об этом думаешь.

— Просто… — я выдыхаю, дрожащий воздух царапает горло, я подтягиваю колени к груди. — Я просто хочу жить спокойно и счастливо, подальше от всего этого. Не хочу ни в какую драму. Хочу, чтобы меня просто оставили в покое, Джейда, а этот интерес прессы может все разрушить.

— Милая, ты как никто заслуживаешь спокойной, счастливой жизни. И ты ее получишь. Но иногда, чтобы получить желаемое, нужно хотя бы немного отважиться, — говорит она. — Воспринимай эту статью как сигнал: пора начать жить, не боясь будущего. Беспокойство и побег ничего не исправят. Ты делаешь это с тех пор, как уехала из Калифорнии, и это никак не повлияло на то, что происходит сейчас. Это не остановит людей, которые обсуждают твою историю. Так что тебе остается только действительно начать жить той спокойной, счастливой жизнью уже сейчас, Элли. Жить для себя.

— Я не знаю, как это делать, — тихо признаюсь я.

— И это нормально. Но пришло время разобраться. Шаг за шагом.

Жить без страха. Когда-то у меня это получалось, но я уже не помню, как это ощущается.

Не после того склада.

Двенадцать лет

В тот день, когда меня похитили, светило солнце.

Я помню каждую мелочь — три панкейка на завтрак, истерику младшего брата перед школой, пятерку с плюсом за контрольную по математике и то, как Мари возмущалась из-за испорченной юбки, когда мы выходили из школы.

— Моя мама заставит ее оплатить химчистку, вот увидишь, — шипела она, разглядывая белое пятно йогурта на складках своей плиссированной юбки.

Элоиза случайно опрокинула стакан за обедом и тысячу раз извинилась, но Мари не могла это отпустить.

— Пятно от йогурта, наверное, не так уж трудно вывести, — пробормотала я, сама не зная, о чем говорю.

Правда была в том, что я никогда не стирала свою одежду и понятия не имела, как выводят пятна. Мне просто не хотелось, чтобы она расстраивалась.

Но Мари продолжала бормотать ругательства в адрес Элоизы, царапая юбку ногтями. Под палящим летним солнцем я перестала ее слушать, спустилась по ступенькам, что вели от главного корпуса к парковке, и улыбнулась — сегодня меня никто не ждет.

После пары истерик я все-таки убедила маму разрешить мне ездить домой на школьном автобусе вместе с Мари. Мне уже достаточно лет, а все крутые ребята в нашем классе так делают. Мы договорились, что я всегда буду носить с собой телефон на случай непредвиденного и что использовать его я буду только при необходимости, чтобы не посадить батарею. Я с готовностью согласилась.

Поэтому я удивилась, когда женский голос окликнул меня, едва мы с Мари переступили школьную калитку.

— Эллисон! Милая, подожди!

Я застыла. Нахмурившись, посмотрела на светловолосую женщину, которая выскочила из черного современного автомобиля. Ее улыбка сочетала тревогу и неловкость. Я ее не знала.

— Мы знакомы? — спросила я.

Волосы у нее были слишком уж желтые и блестящие, будто ненастоящие. На ней — деловой костюм, самый обычный, ничего примечательного, что помогло бы мне понять, кто она.

— Я Клаудия, подруга твоей мамы, — объяснила она.

Знает ли мама какую-то Клаудию? Я не была уверена.

— Прости, что отвлекаю, милая, — Клаудия сделала шаг ближе. — Мама послала меня забрать тебя и отвезти в больницу. Твой брат попал в аварию, он в приемном покое. Мне ужасно жаль, но нам нужно торопиться.

Горло пересохло. Джонни попал в аварию?

— Эм, мне надо на автобус, — пробормотала Мари, пятясь назад. — Пока.

Я даже не услышала ее.

— Откуда вы это знаете? — спросила я Клаудию. В голосе — подозрение и страх, а мысли уже сыпались в одно: что с братом?