Земля под ногами больше не кажется твердой.

Зрение застилают слезы. И головокружение. И то, и другое.

В ушах стоит звон, но я все равно слышу его голос.

Кажется, это Трэвис.

Кажется, он зовет меня по имени.

Его руки ложатся мне на плечи. Зрение на мгновение проясняется, я вижу его губы, которые шевелятся, но слух не поспевает.

Внутри меня словно прямая линия. Будто все, ради чего мое сердце начало биться за последний год, исчезло.

Видео. Соглашение. Суд.

Слова кружатся в голове. Все снова погружается во тьму.

Мне нужно уйти отсюда.

Кажется, я что-то говорю. Не знаю. Рот открыт. Я знаю это, потому что во рту так сухо, что больно. Не уверена, что выходят какие-то слова.

— Элли.

Трэвис.

— Элли, поговори со мной.

Все возвращается сразу — звуки, запахи, ощущение его рук на моих плечах, от которых я дергаюсь.

Голова гудит от стыда и сожаления, когда я оглядываюсь и вижу, как на меня смотрят все, кого я полюбила за последний год. В их лицах — шок.

Я солгала им. Я предала их доверие, разнесла его в крошки. И ради чего?

Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не наполняются. По щекам текут слезы, пот липнет к затылку.

Трэвис пытается меня остановить. Чарли что-то говорит, но я не могу…

Я не могу.

Я сдаюсь.

Нет смысла больше бороться, когда все, что я пыталась построить, никогда не было настоящим. И это полностью моя вина.

— П-Простите.

Извинение — все, что я могу им дать. Они заслуживают куда большего, чем слова лгуньи.

Собрав остатки сил, я ухожу из «Логова» в последний раз, зная, что вернуться уже не смогу. После того, что я наделала.

Девятнадцать лет

Я смотрела на линию горизонта Лос-Анджелеса в зеркале заднего вида. Когда грудь сжало, я глубоко вдохнула через нос и снова сосредоточилась на дороге, убеждая себя, что поступаю правильно.

Уход не делал меня трусихой — он делал меня выжившей.

А то видео…

Это была не ошибка. Это был мой единственный выход.

Лос-Анджелес отнял у меня все — безопасность, счастье, шанс на достойное будущее. Я не могла вернуться в место, которое никогда не было домом.

Мчась по шоссе, я думала, найду ли когда-нибудь такое место. И пообещала себе: если найду — никогда его не разрушу.

Тяжелые тучи нависают над рекой Фор, виднеются из окна моего номера в пор̧тлендском отеле. Вода почти идеально совпадает с приглушенным серо-голубым оттенком стен. Я это знаю, потому что последние четыре дня только на нее и смотрю.

Прошло четыре дня с того момента, как я вылетела из «Логова», выключила телефон, собрала вещи до того, как Трэвис приехал обратно на свою ферму, и ушла.

Навсегда.

Я думала, что достигла дна шесть лет назад, когда уехала из Лос-Анджелеса. Я была юная, напуганная, разбитая и потерянная до полной утраты ориентиров. Теперь я оглядываюсь назад и не понимаю, откуда у девятнадцатилетней меня взялись силы проехать через всю страну в режиме выживания. Сейчас, как никогда, мне хочется вернуться в прошлое и сжать ту Элли в сокрушительных объятиях.

Но мне не хватило бы смелости сказать ей, что все, через что она прошла, было напрасно.

Мой взгляд соскальзывает с синих стен на рюкзак, стоящий̆ на небольшом письменном столе у противоположной̆ стены. Я не прикасалась к телефону четыре дня. Даже не включала его.

Потому что я трусиха. Всегда ею была.

Неприятное гудение обжигает где-то в центре груди, когда ноги утопают в мягком ковре. Пол скрипит под каждым шагом по направлению к рюкзаку. Медленно я расстегиваю молнию и, с комом в горле, смотрю на телефон на самом дне.

Джейда наверняка волнуется. Мне стоит включить его и рассказать, что происходит.

Но я не могу. Это кажется неправильным, хотя я и не понимаю почему. Обращаться к Джейде со своими проблемами всегда было для меня естественным. Так почему же, черт возьми, я не могу заставить себя сделать это сейчас, когда она нужна мне больше, чем когда-либо?

Потому что огромная часть меня боится того, что еще я увижу, когда включу телефон. Я не готова увидеть сообщение от Трэвиса — каким бы оно ни было.

И, что еще хуже, я не готова не увидеть сообщение от Трэвиса.

Только теперь я наконец снимаю розовые очки и понимаю: он никогда не был предназначен для меня. Он не заслуживает эмоционально нестабильную лгунью в качестве сотрудницы, не говоря уже о спутнице жизни. И я уж точно не заслуживаю такого внимательного, заботливого мужчину, раз у меня даже не хватило смелости написать заявление об уходе. Я просто исчезла.

Трусиха, трусиха, трусиха.

И я снова это доказываю, когда отвожу взгляд от телефона, принимая окончательное решение.

Но что-то привлекает мое внимание на дне рюкзака.

Визитка Тома.

Пальцы дрожат от нерешительности, когда я поднимаю ее. Его имя набрано неприметным шрифтом, рядом скромная подпись «ассистент продюсера». Слева смотрит на меня логотип продюсерской компании Джорджа Эдена. Словно бросает вызов.

Нет. Забудь об этом.

Я должна. Угроза родителей не оставила места сомнениям. Если я хоть словом обмолвлюсь о прошлом, они разнесут в клочья те крохи личной жизни, которые у меня еще остались. Да и разговор с Джорджем Эденом обесценит саму идею скрываться. Мне не нужно внимание. Мне не нужен новый хаос.

С непонятным мне самой смятением я кладу карточку обратно. Надо вообще выбросить ее и направить силы на то, что действительно важно, — что, черт побери, мне теперь делать.

Остаться в Мэне? Попробовать добраться до Канады? Может, моя ошибка всегда заключалась в том, что я оставалась в Соединенных Штатах. Может…

Резкий всплеск злости и тоски накрывает меня при звуке собственного внутреннего голоса.

Я…

Я…

Я устала убегать.

И я злюсь на себя за то, что всегда обращалась с этим как с единственным возможным выходом.

Я убедила себя, что я всего лишь пассажир в собственной жизни, а не чертов водитель. Я позволила страху взять верх. Последние шесть лет я твердила себе, что еще не время двигаться дальше, что нужно быть начеку, что я все еще не в безопасности, несмотря на расстояние.

Все это время я была своим собственным главным врагом.

Глаза щиплет от слез, когда до меня доходит, что я попросту растрачиваю жизнь. Жизнь, которая мне не принадлежит, потому что даже спустя столько лет я продолжаю позволять родителям управлять ею.

Мое обещание. Я его нарушаю.

Как я могла о нем забыть?

В тот день на складе, когда я пряталась под машиной и ждала неминуемой смерти, я пообещала небу, что сделаю мир лучше, если выживу.

И я выжила. Я пережила худшее, что со мной когда-либо случалось, и с годами становилась только сильнее.

И все же с тех пор я лишь лгала, пряталась и предавала саму себя.

Я выросла в привилегированных условиях. Я прекрасно понимаю, сколько детей отдали бы все за малую долю того, что было у меня. Я не хочу звучать неблагодарной — даже в собственных мыслях, — но правда в том, что я без раздумий отказалась бы от всего этого ради любящей семьи. Потому что то, что у меня было, каким бы роскошным оно ни казалось, ничего не стоило, если было добыто через эксплуатацию и насилие.

Я ненавижу своих родителей. Обоих. Я ненавижу их жгучей ненавистью, вспыхнувшей с новой силой после их визита шесть лет спустя.

Я ненавижу отца. Ненавижу за то, что он никогда не вставал на мою сторону, когда мать плохо со мной обращалась, за то, что никогда не пытался меня утешить, за то, что воспринимал мои срывы как досадное неудобство, а не как то, чем они были на самом деле, — отчаянным криком о помощи.

Я ненавижу свою мать. Ненавижу за то, что она пожертвовала моей безопасностью, благополучием и здоровьем ради денег и влияния, за то, что никогда не ставила своих детей на первое место, за то, что до сих пор слепа к боли, которую причинила мне.