Я не ненавижу Джонни и Синди, но и сдерживать себя из-за них больше не могу.

Мне нужно это прекратить.

Я обещала.

Для меня уже слишком поздно, но, возможно, не для других.

Пальцы продолжают дрожать, когда я снова поднимаю визитку Тома. Они дрожат и тогда, когда я беру ноутбук и сажусь на кровать.

Кажется, номер начинает кружиться, когда я вхожу в почту и набираю его адрес. Настолько, что мне приходится на мгновение закрыть глаза и глубоко вдохнуть.

Не делай этого. Родители разрушат твою жизнь.

Проходит мгновение.

Мир сдвигается и встает на свои места.

Они уже это сделали.

Забавно, думаю я, когда водитель на желтом сигнале пролетает перекресток в центре Лос-Анджелеса: чем яростнее клянешься, что никогда чего-то не сделаешь, тем больнее жизнь потом бьет тебя тем самым местом.

Шесть лет назад я пообещала себе, что больше не вернусь в город, где у меня отняли так много. Остается только догадываться, как сейчас вселенная смеется над тем, с какой готовностью я проглатываю собственные слова.

Навигатор показывает, что нам осталось десять минут, когда звук телефона заставляет меня дернуться.

— Привет, — говорю я, и во рту пересохло.

— Привет, Элли. — В голосе Тома смешиваются мягкость и спешка. — Ты уже в машине? Я проверил, твой самолет приземлился пятьдесят минут назад.

Я прочищаю горло.

— Да, в пути. Мы почти на месте.

— Отлично, отлично. — Он делает паузу, и за его спиной слышны голоса и суета. — Как ты себя чувствуешь?

Меня удивляет, что он спрашивает. Голливуд не славится заботой о безымянных людях, но, возможно, я несправедлива. Вчера он ответил на мое письмо договором, билетом в один конец и обещанием сделать все возможное, чтобы мне было комфортно на протяжении всего процесса. Еще он написал, что я очень смелая, раз решилась говорить, и что они ценят это больше, чем я могу представить. И сегодня утром по телефону, перед посадкой, он тоже звучал искренне.

— Нервничаю, — честно говорю я.

Перед вылетом я все же сдалась и проверила телефон. Несколько пропущенных от Джейды и сообщения, которые я так и не смогла открыть. Мне нужно сделать это самой. Я не могу вечно опираться на нее, даже если люблю ее больше всего на свете. Сейчас мне нужен собственный пузырь — хрупкий, который может лопнуть от малейшего сомнения. Единственный способ довести это до конца — отгородиться от всего и всех.

Я увидела сообщения от Чарли, Джуда и Сандры. Их я тоже не открыла.

От Трэвиса — ничего.

Острая, пронзающая боль вспарывает грудь. Не думай о нем.

— Джордж все расскажет, когда ты приедешь, но я хочу напомнить еще раз, — начинает Том, вырывая меня из мыслей. — Ты можешь говорить столько, сколько захочешь. Или совсем мало. Мы не будем давить. Уже сам факт, что ты вообще решилась говорить, очень важен.

— Я это ценю, — бормочу я.

— Мне пора отключаться, скоро увидимся. И еще раз спасибо, что согласилась, Элли.

Осознание того, что я сейчас сделаю, накрывает меня с головой. Прошлой ночью я не сомкнула глаз. Не могла, зная, что меня ждет сегодня. И поэтому я сделала то, о чем была уверена, что потом пожалею, — полезла искать себя в интернете.

Годами я панически боялась сети. Странная вещь — переживать из-за мнений незнакомцев. Я не могла и до сих пор не могу понять, как люди, которые меня не знают, могут иметь такие твердые суждения о моей личной жизни. О жизни, которую я вообще никогда не соглашалась выставлять напоказ.

У меня никогда не было ощущения, что я управляю собственной историей — ни в детстве, ни во взрослом возрасте. В каком-то смысле, набрав свое имя в поиске, я вернула себе крохи этого контроля. Это было неприятно, но я прошла через это ради себя, потому что давно пора было посмотреть страхам в глаза.

Я увидела десятки противоположных точек зрения — что я ищу внимания, что я жертва, что я должна высказаться, что мне нужно позволить молчать, — и это лишь подтвердило мою давнюю теорию: человеческий мозг не приспособлен к тому, чтобы одновременно переваривать столько мнений. И мы не обязаны этого делать.

— Мы приехали, мэм, — говорит водитель, возвращая меня в настоящее.

Я выдыхаю, с дрожью рассматривая высокое здание, у которого мы остановились. Видно не так уж много — разве что нескончаемый поток людей у главного входа в телестудию, спешащие работники с телефонами у уха и срочными делами.

— Мэм?

Щеки заливает румянец.

— Да, простите.

Я торопливо выхожу из машины, забираю чемодан и рюкзак. Том говорил, что продюсерская компания оплатит мне здесь отель, но, по всей видимости, ни на остановку, ни на быстрый душ времени нет. Эта спешка совсем не помогает моему и без того паническому состоянию.

Стоит мне назвать администратору свое имя, как в конце коридора появляется Том — в наушниках и с планшетом в руках. Улыбка у него сдержанная, но теплая.

— Ты не шутила, когда сказала, что почти приехала, — запросто говорит он. — Как перелет?

— Нормально. — Я не хочу быть такой неловкой, но я так нервничаю, что меня может стошнить.

Он замечает это.

— Пойдем. Джордж очень хочет с тобой познакомиться.

Следующий час проносится мгновенно. К счастью, мне разрешают быстро принять душ в одной из гримерок. Потом ко мне подходит мужчина с комплектом одежды — простая белая рубашка и темные джинсы. Когда я переодеваюсь, меня ведут к креслу для макияжа, где одна женщина колдует, чтобы я выглядела менее похожей на зомби, а другая выпрямляет волосы. Там же стоит поднос с закусками и водой, поэтому я съедаю батончик мюсли и выпиваю целую бутылку, прежде чем меня снова куда-то ведут.

На каждом повороте мне попадаются напряженные лица. Если работа в индустрии развлечений выглядит так, то это настоящий кошмар.

Вскоре мне говорят, что я готова, и Том каким-то образом снова меня находит. Такое ощущение, что он везде одновременно.

— Прости за этот хаос, — говорит он, словно прочитав мои мысли. Мы идем по ярко освещенному коридору. — Я могу представить, насколько тебя все это перегружает.

— Немного, — скрывать бессмысленно. — Здесь всегда так суматошно?

Он бросает на меня самодовольную усмешку через плечо и почти бежит вперед, шагом куда быстрее моего.

— Ты еще ничего не видела.

Я сглатываю. А потом сглатываю снова — когда мы заходим в павильон, настоящий телевизионный павильон, и я вижу его.

Джордж Эден. Во плоти.

Не знаю почему, но первая мысль, которая приходит мне в голову, когда он пожимает мне руку, — он ниже, чем кажется на экране. И волосы у него в жизни светлее. Наверное, нервы сводят меня с ума.

— Эллисон. — Он искренне улыбается. — Я Джордж Эден. Большое спасибо, что пришли сегодня. Рад слышать, что вы передумали насчет интервью.

Процент людей в этой стране, которые никогда не слышали о Джордже Эдене и его провокационной журналистике, наверное, ничтожен, так что тот факт, что он представляется, немного меня успокаивает. Не знаю почему. Возможно, я ожидала увидеть жесткого, беспощадного человека — несмотря на уверения Тома, что он совсем не такой.

— Я… — начинаю я, но горло сжимается. Давление последних суток вместе с тем, что мне предстоит сделать, обрушивается на меня всей тяжестью.

Джордж и Том переглядываются так, словно все понимают, прежде чем Джордж говорит:

— Все происходит слишком быстро, и я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Мы с командой хотим сделать так, чтобы вам было максимально комфортно. Мы сядем для интервью — только вы и я, — когда вы будете готовы. Я задам вопросы, а вы ответите так, как пожелаете. Если в какой-то момент вам станет некомфортно или слишком тяжело, мы остановимся.

Я киваю, прилагая почти сверхчеловеческие усилия, чтобы уловить смысл его слов. Мозг перегружен до предела.

— Спасибо, — наконец говорю я. По крайней мере, голос не дрожит. — Это не… то есть, это не идеальная ситуация для меня, но дело не в вас. Ваша команда была замечательной, и я…