— То есть ты говоришь, что весной разрешишь мне вытворять с тобой всякое снаружи?

— Не делай такой довольный вид. Ты прекрасно знаешь, что именно это я и говорю.

Еще один смешок, и он переплетает наши пальцы.

— Только ты, Элли. Только ты.

Приятным открытием стало то, что Трэвис и правда один большой, ласковый медведь. Теперь он не может находиться со мной в одной комнате, не прикасаясь ко мне, — и я уж точно не собираюсь на это жаловаться.

— Элли?

— Да?

— Я тут кое о чем подумал.

То, как он это говорит, заставляет меня поднять голову и посмотреть на него. В его голосе нет явного волнения, но и обычным он не звучит. В нем есть какая-то странная нотка, которую я не могу, как обычно, считать.

— О чем? — спрашиваю я.

Крошечная часть меня боится услышать ответ. За год, что мы вместе, у нас были тяжелые дни — во время суда с моими родителями, когда его накрывали кошмары, когда верх брала моя тревога. Несмотря ни на что, не было ничего, с чем мы не смогли бы справиться вместе. И я убеждаю себя, что и сейчас будет так же.

— Я думал о том, что ты сказала в Лос-Анджелесе.

Даже спустя год мысль о том, что Трэвис поехал ради меня через всю страну, до Калифорнии, кажется сном.

— Я спросил, как ты относишься к смене фамилии. Помнишь?

Я киваю. Он начинает ласково водить по коже на моей руке огрубевшим большим пальцем, а я спрашиваю:

— Почему ты вообще об этом подумал?

— Потому что я знаю, что для тебя фамилии ничего не значат. Но все равно хотел спросить — ты взяла бы мою?

Во мне все замирает.

Сердце. Дыхание. Мысли.

Трэвис лезет в карман куртки и достает маленькую черную коробочку.

— Ты — лучшее, что когда-либо со мной случалось.

Он открывает ее, и моему взору открывается самое красивое бриллиантовое кольцо, какое я когда-либо видела.

— Я знаю, мы договорились не торопиться, и мы можем продолжать в том же духе. Но я не представляю своего будущего без тебя. И не хочу представлять. Я чертовски сильно тебя люблю, Элли. Если я попрошу тебя быть моей навсегда, ты скажешь «да»?

Моя рука начинает дрожать в его ладонях. Я моргаю — слезы катятся, но взгляд проясняется. Когда мои губы расплываются в улыбке, я вижу, как его плечи заметно расслабляются.

— О, Трэвис. А если бы ты даже не спросил?

Он легко надевает кольцо мне на палец, словно ему всегда было суждено оказаться именно там.

— Иди ко мне, милая.

И когда мои губы встречаются с его под лунным светом, я вдруг понимаю: удача всегда была на моей стороне.

Три года спустя…

Последняя неделя в баре выдалась сумасшедше загруженной, так что нет ничего удивительного в том, что я возвращаюсь домой уже после ужина. Трэвис предупреждал, что сегодня я застряну в финансовой кабинке, как он ее называет, потому что я всегда сижу в одной и той же, дольше обычного. И он не ошибся.

Когда я сворачиваю на нашу подъездную дорожку, я вымотана до предела. Ноет затылок, и зад болит от многочасового сидения. Я бросаю взгляд на часы в машине и тут же забываю обо всех неприятных ощущениях, осознавая, насколько на самом деле поздно.

Даже при всей моей искренней любви к бухгалтерии в такие моменты меня накрывает чувство вины из-за того, что я возвращаюсь так поздно. Но Трэвис твердит, что у него все под контролем, что он — вторая половина этой команды и что он «чертовски точно будет ей соответствовать». И он доказывает это каждый день.

В окне гостиной горит свет. Купер и Бадди, скорее всего, в сарае — снаружи их не видно. Я уже собираюсь выйти из машины, когда телефон подает сигнал. Сообщение от Джонни — подтверждает, что у них получится приехать. Я улыбаюсь и отвечаю ему.

Если бы десять лет назад мне сказали, что брат и сестра будут отмечать мой тридцатый день рождения вместе со мной, я бы спросила, не ушиблись ли они головой. Но Джонни сдержал обещание поддерживать связь, Синди понемногу ко мне раскрылась, и сейчас я могу сказать: у нас… все нормально.

Мы не стали особенно близкими и это нормально. За последние три года мы виделись несколько раз, и мы хорошо ладим. Они даже помогали Джорджу Эдену со своими комментариями к его законопроекту и праздновали вместе со мной, когда в прошлом году Конгресс его принял.

На данный момент мне этого достаточно.

Прохладный ночной воздух касается щек, когда я направляюсь к входной двери. На небе ни облачка, и я задираю голову, глядя, как надо мной мерцают звезды. Это завораживает, но красота бесконечной вселенной и близко не сравнится с тем, что ждет меня внутри нашего дома.

Когда я вхожу, Трэвис заканчивает готовить на кухне два бургера. Волосы у него торчат в разные стороны, борода просится под триммер, а на плече — пятно от рвоты. Он еще никогда не выглядел таким горячим.

— Привет, — тихо говорю я, стараясь не шуметь.

— Привет, милая. — Бархатный баритон его голоса превращает меня в желе, будто я слышу его впервые. Я уже смирилась с тем, что он всегда будет действовать на меня именно так. — Как прошел день?

— Со всем разобралась.

Я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, но он в последний момент поворачивает голову и ловит мои губы своими. Я смеюсь прямо в поцелуй, а потом визжу, когда Трэвис бросает бургеры, обхватывает меня за талию и усаживает на свободное место на столешнице. То, как мои ноги тут же обвиваются вокруг его бедер, — чистый инстинкт.

Поцелуй становится рваным и жадным, и я отстраняюсь раньше, чем мы окончательно срываемся. Мы оба помним, чем в прошлый раз закончилась его затея с кухонной столешницей.

— Ты справился? — спрашиваю я, чмокая его еще раз, прежде чем он отходит закончить ужин.

— Ангелочки. Прямо как их мама.

Отлично. Теперь мне хочется на него наброситься и закончить то, что мы начали секунду назад. Я могла бы задуматься, гормоны это или со мной что-то не так, но это Трэвис. Он всегда на меня так действует.

— Пойду проверю их, — говорю я, но прежде чем сдвинуться с места, его руки снова ложатся мне на талию, помогая спуститься со столешницы.

— Через минуту присоединюсь. Сначала проверю, что не сожгу кухню.

— Даже не думай. На кону твоя репутация главного мастера бургеров в семье.

Как бы он ни подшучивал надо мной, надо отдать должное — его бургеры вкуснее моих.

— Не хотелось бы ее подмочить.

Я тихо иду по коридору к спальне напротив нашей. И как всегда, сердце переполняет безмерная любовь, когда я открываю дверь и вижу две маленькие фигурки, мирно сопящие в комнате, которая никогда не должна была пустовать. Наша самая любимая комната в доме.

Из-за приглушенного света из коридора я отчетливо вижу два личика, которые люблю сильнее всего. Наши девочки-близнецы, спящие без всякой заботы.

Через мгновение Трэвис подходит сзади, обнимает меня так, как знает, что я люблю, и целует в шею.

— Ужин готов.

Я прислоняюсь к нему спиной, не отрывая взгляда от наших дочерей.

— Я могла бы стоять здесь и смотреть на них вечно.

Он крепко обнимает мою талию.

— Тогда так и сделаем.

Я тихо смеюсь.

— Не потакай мне. Кто-то из нас должен быть более строгим родителем.

— Это точно буду не я. — Он усмехается. — Вы трое обвели меня вокруг пальца.

— Трэвис, мы же это обсуждали. Баловать нужно в разумных пределах.

Он мычит.

— Не помню такого разговора.

Я с улыбкой поднимаю на него взгляд.

— Уверена, что нет.

Его мощные плечи приподнимаются в пожатии.

— Я теперь папа двух маленьких принцесс и муж чертовски потрясающей жены. Ты правда думаешь, что я не буду вас баловать?

У меня взмывает сердце, но я все равно продолжаю его дразнить.

— Бедняжка. Наверное, ужасно тяжело.

— Так и есть, — шепчет он и снова быстро целует меня в губы.

После нашей свадьбы — камерной церемонии у озера весной, в кругу близких, — мне казалось, что я знаю о Трэвисе все и любить его сильнее уже невозможно. Я всегда ценила каждую его черту, достоинство и недостатки, потому что именно они делают его тем невероятным мужчиной, с которым я хочу провести жизнь. Но потом…