Господи, Элли. Забыла родной язык?

Я качаю головой.

— Простите. Я просто очень нервничаю.

Джордж понимающе улыбается.

— Это нормально. Просто помните: мы здесь, чтобы учитывать все ваши потребности. Когда будете готовы — начнем.

Я видела знаменитые интервью Джорджа Эдена. Они всегда захватывающие, поднимают спорные и редко обсуждаемые темы, которые вскоре становятся темой разговоров у кофейных стоек. Он первопроходец в профессии, и любой вопрос, к которому он прикасается, превращается в золото, — что, разумеется, совсем не успокаивает мои нервы.

Он также известен своим стилем — внешне непринужденным, но напряженным. Я отчетливо чувствую это, когда мы через пару мгновений заходим на площадку. Ту самую, которую я видела по телевизору. Приглушенный свет, пустое пространство и только два одинаковых темно-зеленых бархатных кресла, стоящих друг напротив друга. Справа от меня — черный столик с водой. Такой же стоит и у Джорджа.

Пульс ускоряется, когда Том, прикрепив микрофон к моей рубашке, отходит, оставляя меня наедине с человеком, который вот-вот изменит мою жизнь.

Съемочная группа все время движется вокруг, расставляя камеры и микрофоны в каждом углу. И все же, несмотря на оживленную площадку, ощущение такое, будто здесь только мы с Джорджем.

— Готовы начинать? — спокойным голосом спрашивает он.

Я могу лишь кивнуть.

— Предупреждаю, я обычно довольно серьезен в интервью, — добавляет он. — Под стать атмосфере.

Мои губы дергаются в нервной усмешке, потому что да, он известен именно этим — серьезностью и легкой навязчивостью. Он всегда получает ответ, который ищет.

Господи, на что я согласилась?

Джордж подает съемочной группе какой-то знак, смысл которого я не улавливаю, а затем снова смотрит на меня. Я точно улавливаю момент, когда на его лице появляется маска интервьюера, и меня накрывает короткая волна сожаления — никто не знает, что я здесь. Отсутствие поддержки Джейды на мгновение делает меня слабой, пока я не понимаю: именно поэтому я никому и не сказала.

Я готова принимать собственные решения, не спрашивая чужого одобрения. Я больше не могу использовать Джейду как костыль. Или даже Трэвиса. С ним я чувствую себя в безопасности как никогда раньше, и сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы оказаться в его объятиях. Отдала бы что угодно, чтобы закончить разговор, который мы начали в его кабинете. Но если я позволю себе думать о нем, я рассыплюсь, поэтому быстро делаю глоток воды и сосредотачиваюсь на мужчине напротив.

— Пишем, — раздается где-то на площадке мужской голос.

Джордж незаметно показывает мне поднятый большой палец.

Я обещала.

— Эллисон Буччери, — начинает Джордж. Его голос спокоен, как и поза — он расслабленно опирается на подлокотник. Я вижу, что все это отрепетировано и выверено. — Давно не виделись.

Руки, сложенные на коленях, начинают дрожать. Горло болит, когда я пытаюсь заговорить, словно я не делала этого очень давно.

— Здравствуй, Джордж.

Я чувствую себя оленем, ослепленным фарами, хотя пришла сюда по собственной воле. Ладони влажные, и мне кажется, что в этом помещении не хватает кислорода. Они вообще могут открыть окно? На съемочных площадках бывают окна?

— Вы волнуетесь, — вслух замечает Джордж.

В ответ — короткий̆ кивок.

— Вы скрывались шесть лет, — задумчиво продолжает он. — Почему решились выйти именно сейчас?

Картинка расплывается, а в кончиках пальцев появляется гудящая вибрация. Горло сжимается, будто пытаясь защитить меня от слов, о которых я пожалею.

— Вам нужно сделать паузу? — спрашивает Джордж, на мгновение убирая маску интервьюера.

Я отрицательно качаю головой.

— Хорошо. — Он откидывается в кресле, закидывая ногу на ногу. — Когда будете готовы.

Я оглядываюсь — на съемочную группу, все внимание которой приковано ко мне, — и мне отчаянно хочется, чтобы среди них был Трэвис. Будь я честна с самого начала, возможно, так бы и было. Если бы я начала жить подлинной жизнью после отъезда из Калифорнии, как сама себе пообещала, возможно, у нас с ним сейчас была бы спокойная, счастливая жизнь.

Вопрос Джорджа снова звучит у меня в голове, когда я встречаюсь с ним взглядом, и туман в мыслях и в сердце рассеивается ровно настолько, чтобы я смогла ответить.

Почему именно сейчас?

Потому что ложь больше не будет писать мою историю.

— Много лет назад я дала себе обещание, — начинаю я тихо. Но Джордж не просит говорить громче и не перебивает. — Сделать этот мир лучше. Я больше не хочу прятаться за ложью.

Джордж смотрит на меня внимательно.

— Вы говорите о лжи, но в чем именно вы лгали? Кроме смены фамилии на Смит, а это вообще-то не ложь. Это законная процедура.

— Для меня это все равно ощущается как ложь, — возражаю я.

— Почему?

— Потому что я не… — я облизываю губы. — Я никому не сказала, что Смит — не моя настоящая фамилия. Никому не сказала, кто моя семья. Я придумала фальшивую биографию, потому что говорить правду было невозможно. А имя… я сменила его не потому, что хотела. Я изменила его вместе с внешностью, потому что перестала чувствовать себя в безопасности.

— Из-за семьи?

Их угрозы все еще свежи в памяти. Я могу только представить, что они скажут и что сделают, когда увидят это, но сейчас во мне нет ни капли сожаления. Какими бы ни были последствия, я готова их принять. Я заплачу любую цену, если это значит, что я наконец освобожусь от их оков и от своих собственных.

Мой голос звучит громче и увереннее.

— Да.

Джордж некоторое время молчит и лишь смотрит на меня теми самыми пронзительными глазами, которые, клянусь, видят насквозь. Теперь это очевидно — хищник индустрии, скрытый под гладкой поверхностью.

— Где вы были, Эллисон?

— Я уехала из Лос-Анджелеса в девятнадцать лет и перебралась в Техас. Прожила там год. — Я с теплом вспоминаю время, проведенное с сестрой Джейды, но при мысли о том, насколько я тогда была напугана и потеряна, внутри все будто раскалывается надвое. — Мне хотелось увидеть новые места и продолжать искать себя, поэтому я снова уехала. Почти год жила в Нэшвилле, пока кто-то меня не узнал.

— К тому времени вы уже перекрасили волосы?

Я киваю.

— И подстриглась коротко — до плеч. Чуть короче, чем сейчас. У меня всегда были длинные волосы, поэтому я решила, что сильно изменилась.

— Но, как видно, не настолько, раз вас узнали, — замечает он.

— Ну… — я пожимаю плечами. — Почти два года мне удавалось оставаться незаметной, прежде чем кто-то меня узнал. Рано или поздно это должно было случиться.

— Вы говорите об этом так, будто особенно не переживали, потому что ждали этого. И все же вы уехали, как только вас узнали. Почему?

— Я жила в режиме выживания, — впервые признаюсь я вслух. — Я была потеряна и не понимала, что делаю. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, и переезд казался единственным способом этого добиться.

— Полагаю, за жилье и еду нужно было платить, значит, вам пришлось работать. Где именно вы работали?

— В основном в ресторанах и барах, — отвечаю я, чувствуя, как с каждой секундой напряжение покидает тело. Интересно, на терапии так же? — Администратором в тату-салоне, в книжном магазине — где удавалось устроиться.

— Но такая работа предполагает общение с людьми. Если цель была скрываться и не быть узнанной, это выглядит противоречиво.

— Я окончила школу, но в колледж не поступала, — объясняю я. — У меня есть несколько бухгалтерских сертификатов, но их было недостаточно, чтобы получить работу, о которой я мечтала. Мне приходилось рисковать, чтобы просто иметь крышу над головой.

— Хм, — задумчиво произносит он и меняет позу, опуская ногу на пол. — Вы удивились, когда вас узнали?

Я хмурюсь.

— Я не понимаю вопрос.

— Некоторые сочли бы смену имени и внешности, а затем побег из Лос-Анджелеса несколько… драматичными. Ваши родители известны, но они ведь не звезды первой величины Голливуда.