Я возвращаюсь к своим браслетам, решаю добавить пару подвесок.

— Мне никогда не дарили рождественских подарков, — говорит он вдруг. — Я не хочу, чтобы другие дети проходили через такую же дрянь.

Я поднимаю взгляд, он уже смотрит на меня. И в его глазах есть уязвимость, которой я раньше не видела.

— У тебя доброе сердце, Трэвис, — говорю искренне. Как бы он ни прятался за суровой маской, я вижу больше. — Благодаря тебе у этих детей будет волшебное Рождество.

Он опускает глаза. Смущается? Не должен. Он сейчас самый трогательный, какой только может быть. Никогда бы не подумала, что применю это слово к человеку его размера.

— Пустяки.

— Это много значит. — Я ищу его взгляд. — Как называется эта благотворительность? Я тоже хочу что-нибудь пожертвовать.

Он называет название. Я про себя решаю: в ближайшие дни обязательно схожу в магазины. Сделаю еще браслетов, разных, ярких.

Мне никогда не дарили подарков на Рождество.

Сколько в этих словах боли. Представить маленького мрачного мальчика, который просыпается в самый волшебный день года и видит пустое место под елкой… невозможно.

— Похоже, детство у тебя было тяжёлым? — тихо предполагаю.

После того, что он рассказал о родителях, трудно представить другое.

Он чешет бок шеи — верный признак, что ему неловко. Но отвечает. И я ценю это сильнее, чем можно выразить словами.

— Мои родители умерли, когда я был ребенком. Я переехал к дяде. У него почти ничего не было, вот и у меня тоже. Я не виню его, что он не покупал подарков. Нам сначала нужно было на что то есть. Только когда я пошел служить и стал высылать ему деньги, дела пошли на лад, и он открыл бар.

Сердце колотится так, что это явно нездорово. Он доверяется мне. Он рассказывает. Почему — не знаю. Но я приму это как дар. Крошечный фрагмент его мира, который буду хранить.

— Мне жаль, что тебе пришлось нелегко, — тихо говорю в темноте гостиной. — Но спасибо, что поделился. Если утешит хоть немного: ты вырос достойным человеком. И Нил, кажется, счастлив. Вы оба хорошие мужчины.

Он ничего не отвечает.

Телефон показывает, что уже за четыре утра, а я все еще бодрствую. Значит, нас ждет очередной изматывающий день. Просто прелесть.

Я заканчиваю браслет с подвеской-бабочкой, и мысли возвращаются к его признанию. Он самый закрытый человек, какого я знаю, но открыл мне свое прошлое. Он сам решил рассказать. И я понимаю: я ему ничего не должна… но…

Стоит ли рассказать, почему я здесь? Что будет, если…

Конечно, все изменится.

Я же лгала ему целый год. Он возненавидит меня.

Я сглатываю, но ком в горле не исчезает.

Потом мы болтаем о пустяках, легких, безопасных. Я устраиваюсь с книгой на диване, он смотрит в телевизоре вестерн. А в семь утра Трэвис уходит домой принять душ, обещая вернуться к назначенной экскурсии по квартире.

Я глубоко вздыхаю, запирая за ним дверь. В животе тянет тяжелое сожаление.

Когда Трэвис сказал, что вернется, чтобы посмотреть квартиру, я не подумала, что он поедет туда со мной. Поэтому я и стою сейчас перед ним в полном замешательстве.

Я подтягиваю сумку повыше на плечо, перебираю в пальцах ключи от машины.

— Трэвис, тебе не обязательно меня подвозить. У меня есть машина.

— Дело не в этом.

Он смотрит так, что спорить бесполезно. Но я почти не спала, мозги работают через раз, и голос сам срывается на шутливый тон:

— Осторожнее, босс. Я еще подумаю, что ты меня терпишь.

— Я к тебе отношусь куда лучше, Элли.

В груди словно взрывается салют. Что значит: лучше, чем «терплю»?

— Давай, садись.

Это значит, что я ему нравлюсь?

Наверное, стоило бы еще поспорить насчет машины. Но после двух ночей, когда я практически не сомкнула глаз, я с удовольствием позволю ему сегодня вести — в прямом смысле.

Как только я устраиваюсь в салоне, Трэвис заводит мотор.

— Куда едем?

Я называю адрес, который вчера отправил Чарли. Он только кивает и трогается с места. Я откидываюсь в кресле и впервые присматриваюсь к салону его пикапа. Внутри чисто, нет ни чеков, ни мелочи, как в моей машине.

— Ты поспала после того, как я ушел? — спрашивает он.

Мне нужно понять, куда делся мой ворчливый начальник и кто этот заботливый мужчина, который возит меня по делам и интересуется, спала ли я. Срочно.

— Нет, но я и не слишком устала. — И раз уж мы, похоже, на более дружеской волне, спрашиваю: — А ты?

Он качает головой, глядя на дорогу.

— Завтракала?

— Хотела сделать омлет, но поленилась.

Я проверяю телефон — нет ли сообщений от Джейды. Ничего. От Пола — тоже. Решаю, что расскажу им о переезде после того, как посмотрю квартиру. Они не знают про машину и про взлом у соседей, и я не хочу их тревожить. Я в порядке. Почти.

Судя по карте, квартира в десяти минутах езды от моего дома. Поэтому, когда спустя меньше трех минут машина останавливается, я перевожу на Трэвиса недоуменный взгляд.

Он кивает на маленькую пекарню за окном.

— Нельзя начинать день на голодный желудок. Пошли.

Он выходит из машины легко и быстро, что неожиданно для его габаритов. А я застываю с рукой на ручке двери. Он что, собирается купить мне завтрак?

— Трэвис, подожди, — окликаю я. Пикап такой высокий, что мне приходится встать на подножку, чтобы спуститься. Он оборачивается, когда я подхожу. — Мы можем не останавливаться. Я правда не голодна.

— Ты почти не спала, впереди длинный день. Один маффин тебя не убьет.

Он прав, маффин меня не убьет. А вот его внезапная забота — вполне может.

Он открывает дверь, здоровается и придерживает ее для меня.

— Что хочешь? — спрашивает, уже доставая кошелек.

Я собираюсь снова сказать, что мне ничего не надо, что я не умру без еды до обеда… но замечаю трехъярусный морковный торт и мгновенно замолкаю.

Женщина за стойкой тепло улыбается мне. Я отвечаю:

— Мне, пожалуйста, кусок морковного торта.

— Отличный выбор, — сияет она и переводит взгляд на Трэвиса. — А тебе, Трэвис?

Она его знает?

— Как обычно. Спасибо.

Обычно? Он тут частый гость?

Пока она готовит заказ, я спрашиваю его об этом.

— Барбара дружит с моим дядей, — объясняет он.

Предполагаю, что Барбара — это она, хозяйка всей этой витрины с выпечкой.

— Не знала, что у тебя слабость к сладкому, босс, — дразню его.

Но отвечает не он.

— Как бы он ни ворчал, от моих шоколадных маффинов он не отказывается, — говорит женщина, и вокруг ее глаз появляются добрые морщинки. — Ты, должно быть, Элли.

Я снова улыбаюсь.

— Очень приятно познакомиться.

— И мне, милая. Я Барбара. — Она передает Трэвису два коричневых пакета и два стакана кофе, потом бросает на меня многозначительный взгляд: — Надеюсь, этот не слишком тебя донимает. Мы-то знаем, какой он бывает.

Я украдкой смотрю на Трэвиса, но его лицо по-прежнему непроницаемо. Его ничуть не трогает добродушная подколка Барбары.

— Он ничего. — Я нарочно понижаю голос: — В большинстве дней.

Она смеется и качает головой.

— В точку. Его нужно любить со всеми его острыми углами.

— Ладно, — перебивает мой начальник, кладя деньги на стойку. — Спасибо, Барбара. До скорого.

— Я в пятницу буду у Нила. Не пропадай, — отвечает она с улыбкой.

Он кивает. Я машу ей.

— Хорошего дня, Барбара.

— И тебе, Элли.

Я не сразу это замечаю, но когда до меня доходит, я замираю возле его пикапа, пальцы цепенеют на дверной ручке.

— Трэвис? — во рту пересохло, но я все же заставляю себя спросить: — Откуда Барбара знает, кто я?

Она никак не может знать о моей семье. Она не из той среды.

Он изнутри открывает для меня дверь, и когда я сажусь, протягивает один из бумажных пакетов.

— Она знает всех, с кем я работаю.

Ах. Вот оно что. Логично. Но это значит, что он обо мне говорил и я не знаю, что думать.