— Мы делаем браслеты дружбы.

Он снова издает низкий звук где-то в глубине груди. Настоящий медведь.

— Я не дружу со своими сотрудниками.

Я стараюсь не замечать, как болезненно это кольнуло.

Открываю набор, ищу зеленые бусины.

— Но ночуешь у них дома, если есть риск, что кто-то ворвется?

Он тут же замолкает.

Довольно улыбаюсь.

— Значит, браслеты дружбы. Возражения?

У него их наверняка масса — жаль, что я собираюсь проигнорировать каждое.

Он тяжело выдыхает.

— Я не буду плести с тобой браслеты, Элли.

Удерживать улыбку — это уже почти спортивный рекорд. Самая долгая улыбка на свете, пока угрюмый начальник, в которого ты влюблена по уши, ломает тебе сердце.

— Ну, я уже не хочу спать, а ты не собираешься дремать. Значит, нам либо пять часов пялиться в стену, либо… — я легонько пододвигаю к нему коробку. — Давай: ты сделаешь мой, а я твой. Перестанем, если тебе не понравится. Мизинчиком клянусь.

Если моя интуиция не врет, Трэвис еще долго не станет давать мне никаких мизинчиковых клятв. Он так и не шевельнулся, сидит, привалившись к подушкам.

— Я пас.

Конечно. Пустяки. Мое сердце вовсе не крошится в пыль.

— Ладно. — Я стараюсь, чтобы голос звучал бодро и безразлично, но на этот раз у меня, кажется, не выходит. Я осторожно собираю бусины, которые выбрала для него. — Но твой браслет я все равно сделаю.

Он молчит, и я принимаюсь за работу. Беру упругий шнурок.

— Надо измерить твоё запястье.

Он не произносит ни слова, просто протягивает руку над журнальным столиком. И я вовсе не замечаю, насколько у него смуглое толстое запястье, сколько тёмных волосков на руках или насколько нелепо огромная его ладонь рядом с моей. Ничуть.

— Спасибо, — бормочу, заканчивая. Убеждаю себя, что дотяну до рассвета, пока Трэвис не уйдет домой.

Я уже на середине браслета, когда он тяжело вздыхает, подается вперед и кладет свои чертовски красивые предплечья на колени. Смотрит прямо на меня:

— Дай этот резиновый шнур.

Я молча передаю ему, не уверенная, передумал он или просто решил попробовать. И сразу предупреждаю себя: если ему надоест, я второй раз расстраиваться не стану.

— Какие хочешь цвета? — спрашивает он.

Он смотрит на бусины, а не на меня, пока я отвечаю:

— Розовый и белый.

Он переводит взгляд на шнурок. Проходят секунды, и ясно, что он не знает, что делать дальше, поэтому я вмешиваюсь:

— Давай я помогу.

Мои пальцы скользят по его шершавым ладоням, когда я забираю шнур. Наматываю на свое запястье, отрезаю и возвращаю ему вместе с кусочком скотча.

— Приклей скотч к концу и загни, тогда бусины не будут спадать. Так проще, — говорю и передаю ему несколько бусин. — Я делаю зеленая — белая — зеленая — белая. Видишь? Но можешь делать как хочешь.

Со сморщенным лбом, будто перед ним научный эксперимент, готовый разнести весь квартал, мой начальник сосредоточенно берет между толстыми пальцами одну бусину. И просто… смотрит на нее. Так серьезно, что я не удерживаю смешок.

Он косится на меня. И взгляд у него почти мягкий.

— Смеешься?

Уголки губ дергаются.

— Нет.

— Поверить трудно.

Я киваю на его браслет.

— Давай, босс. Это уж точно проще, чем служба на флоте.

— Похоже.

Если бы кто-то сказал мне, что я буду плести браслеты дружбы со своим начальником в три часа ночи, я бы ни за что не поверила. А вот он, стоит мне лишь оглянуться.

Я позволяю Трэвису самому разобраться в процессе. Бусины выскальзывают у него из пальцев, и он ругается себе под нос каждый раз, когда они катятся по полу.

Я давно закончила браслет для него, но не хочу бросать его одного, поэтому нарезаю еще резинок и решаю сделать несколько браслетов на благотворительность.

— Почему тебе это нравится? — вдруг спрашивает он.

Я продолжаю работать.

— Я всегда любила делать что-то руками. Это просто и отвлекает. Я как-то пробовала вязать, но у меня вышел полный позор.

Он хмыкает.

— Понятно.

Кто-то скажет, что это слишком детское занятие для двадцатипятилетней, но людей, которые осуждают других, я не хочу держать рядом. Это приносит мне радость. И никому не мешает. Так что какая разница.

Снаружи тихо, лишь холодильник тихонько гудит. Мы работаем в молчании, пока он снова не нарушает его.

— Зачем ты красишь волосы в коричневый?

Я не поднимаю глаз от браслета. Боюсь, что он увидит в моих глазах то, к чему я не готова. Пожимаю плечами, будто его вопрос не задел меня до глубины.

— Захотелось перемен.

Мы оба понимаем, что это не правда. Но Трэвис не давит. Пока не спрашивает:

— Почему ты здесь, Элли?

Я могла бы отшутиться, сказать, что скоро четыре утра, так что где же мне быть.

Могла бы, и пару месяцев назад точно так и сделала бы. Но я устала делать вид, что я не настоящая, когда вся моя жизнь — попытка быть собой.

— Мне нужна была смена обстановки, — тихо говорю. Начать с малого, шаг за шагом. — Я…

Но не могу.

Слова тянут меня вниз, горло пересохло, язык будто деревянный. Я не могу…

Нет. Могу. Конечно могу. Это все в голове.

Глубоко вдохнув носом, я не поднимаю взгляд от браслета. По какой-то причине говорить ему правду проще, не встречаясь глазами.

— Там, где я выросла… — Нет. Плохое начало. — Моя семья… — Тоже нет. Попробуй еще раз. Я прочищаю горло и надеюсь, что не звучит так же неуверенно, как чувствую. — Я хотела быть самостоятельной. Найти себя и все такое. Уйти от… давления.

— В семье у тебя было нелегко?

Вопрос застигает врасплох. Просто потому, что Трэвис никогда не лезет в наши личные дела. Но сейчас он спрашивает о моих. О прошлом, которого я не хочу касаться — оно до сих пор болит.

— Что-то вроде, — бормочу, не желая вдаваться в подробности. Вот тебе и честность.

Он, похоже, чувствует, что мне неприятно, потому что перестает спрашивать. Тишина вновь опускается между нами, пока я заканчиваю еще два браслета, а Трэвис борется со своим. В какой-то момент под окнами грохочут мотоциклы, мы оба замираем, прислушиваемся, ждем… но ничего не происходит.

Я выдыхаю. Трэвис — нет.

— Хорошо получается, — говорю, кивая на его браслет, надеясь отвлечь. Жить в постоянной настороженности точно не полезно. — Видишь? Я же говорила, что это может быть весело.

Он хмыкает.

— Я не говорил, что это весело.

— Но все-таки? — я смотрю на него.

Он хмурится, но сдается.

— Неплохо.

Я улыбаюсь. Это победа. Маленькая, но такая сладкая.

Я и не скрываю: когда речь о Трэвисе, я глотаю каждую крошечную его уступку, будто это полноценный пир.

Но я давно хочу спросить кое-что. А если он задает вопросы мне, значит, и я могу.

— Можно спросить? — Когда он отзывается, я продолжаю: — Зачем тебе были те игрушки в магазине?

Он спросил о краске для волос — я имею право спросить о его покупках.

Я не жду ответа. Даже отказа не жду. У Трэвиса железное правило: не хочет тратить время — не тратит. И, может, кому-то он кажется грубым, но во многом это то, что я в нем люблю. Хотела бы уметь посылать людей так же легко.

Поэтому я не готова к тому, что он говорит:

— На благотворительность.

Мое дурацкое сердце тут же делает сальто.

— Это здорово. — Мысль о том, что Трэвис тратит время и деньги на детей, греет сильнее любого костра. — Почему ты это делаешь?

Он удивительно аккуратно завязывает узелок, закрепляя браслет, берет ножницы.

— Мне для этого нужна причина?

— Нет. Но, уверена, она есть.

Он протягивает мне браслет на ладони. Смотрю на него и понимаю, что никогда его не сниму.

— Спасибо, Трэвис. Он отличный. А вот твой.

Я отдаю ему браслет и мысленно приказываю сердцу вести себя прилично, пока он застегивает его на запястье.

Он что-то бурчит в знак благодарности и снова откидывается на спинку дивана. Похоже, второй браслет он сегодня делать не намерен. Жаль — талант у него природный.