Он закрывает глаза и прижимается лбом к моему.

— Я тоже этого хочу, милая. Всего. Когда бы ты ни была готова — все это твое. Каждая чертова вещь, о которой ты меня попросишь.

Наши носы едва касаются друг друга, и я думаю, не будет ли ошибкой поцеловать его. Не разрушит ли это все. Но потом я вспоминаю, сколько времени потратила впустую — на ложь, на бегство, на игнорирование собственных желаний и потребностей. Я вспоминаю, как собиралась рассказать Трэвису о своем прошлом в тот день, когда появились мои родители. Вспоминаю упущенные шансы и сожаление.

Больше нет.

Тонкая дистанция между нашими губами исчезает. Это не наш первый поцелуй, но во многом он ощущается новым.

Я выдыхаю и таю в коконе его тела. Его губы двигаются по моим мягко, осторожно, словно он смакует каждую секунду. Я тоже.

С его горла срывается глухое рычание, когда мои пальцы зарываются в его волосы. Меня будто расплавляет, когда обе его руки ложатся на мои бедра, притягивая ближе к его теплу и к твердому возбуждению, которое теперь упирается мне в живот.

Неожиданно Трэвис прихватывает зубами мою нижнюю губу, зажигая во мне что-то опасное. Я чувствую этот поцелуй всем телом. Кожа горит от каждого его прикосновения, губы покалывает о его губы, и ноги вдруг перестают меня держать.

Я знаю, что после этого поцелуя пути назад нет. После этого признания, этого присвоения.

Сомнений у меня не было и раньше, а теперь их нет вовсе — Трэвис для меня все. Моя опора. Мой якорь. Мой дом. И я тоже хочу быть всем этим для него.

Он нежно касается моих губ раз, другой, третий, прежде чем отстраниться. Уронив лоб к моему, он глухо шепчет:

— Ты лучшее, что со мной когда-либо случалось, Элли. Я не знаю, как вообще жил без тебя.

Ком встает в горле, и я обнимаю его так крепко, как только могу.

— Ты тоже лучшее, что со мной случилось, — шепчу я ему на ухо, не пытаясь скрыть слезы, которые подступают к глазам. — Ты мой лучший друг, Трэвис, и я лю… я…

— Я знаю, милая. Я знаю, — он обхватывает ладонью мой затылок, переплетая пальцы с моими волосами. — Тебе не обязательно говорить это сейчас. Я чувствую это. Я подожду, пока ты будешь готова.

Трэвис любит меня.

Он любит меня достаточно, чтобы ждать этих слов. А я люблю его достаточно, чтобы сказать их тогда, когда придет время.

Мы с Трэвисом ходим на свидания каждый день последующие пять дней.

По утрам я сплю допоздна, подключаюсь к своей ежедневной видеосессии с доктором Роуландом, хожу за продуктами, убираюсь дома или встречаюсь с Джейдой во время ее обеденного перерыва в школе, а после обеда за мной заезжает Трэвис.

Раз он выбрал обсерваторию для нашего первого свидания, место для второго решаю я. Мы часами гуляем по пирсу Санта-Моники, а я рассказываю ему обо всех воспоминаниях, связанных с этим местом, о том самом единственном визите сюда с семьей десять лет назад.

Во время третьего свидания, в Рыбацкой деревне, Трэвис признается, что вздрогнул на новогоднем фейерверке из-за ПТСР после службы на флоте. Что это никогда не проходит полностью и он с этим смирился. Я рассказываю ему о своем похищении — как мне удалось сбежать, какое обещание я дала небу и о кошмарах, которые иногда по-прежнему селятся у меня в голове.

На четвертом свидании, гуляя по Палос-Вердес, я рассказываю о своей жизни в Далласе, Нэшвилле и обо всех маленьких городках, в которых успела пожить до того, как оказалась в штате Мэн. Он смеется над тем, что в Бэннпорте я оказалась лишь из-за поломки машины, и этот смех — самое красивое, что я слышу за весь день.

На пятом свидании, в Маленьком Токио, я рассказываю ему, что я натуральная блондинка, он и так должен это знать после интервью, но мне хочется, чтобы он услышал это от меня, и он спрашивает, тяжело ли мне далось решение сменить фамилию.

— К тому моменту — нет, — признаюсь я. — Я никогда не чувствовала связи с родителями, так что стать Смит не показалось чем-то значительным. Не знаю. Фамилии для меня вообще ничего не значат. Во всяком случае, Буччери.

А после нашего шестого свидания, когда, возвращаясь из автокинотеатра, он останавливает машину на подъездной дорожке у дома Джейды и Пола, эта сказка, в которой мы жили последнюю неделю, заканчивается.

— Мне завтра нужно улетать домой, — говорит Трэвис в ночи, глядя на меня, пока мы все еще сидим в машине.

— Хорошо, — медленно отвечаю я. Я знала, что этот момент настанет. Он босс, но не может отсутствовать вечно. Так почему же меня подташнивает?

— Прости, что так внезапно, — в его голосе появляется резкость, будто он злится на себя. — Я не хотел портить сегодняшний вечер и говорить тебе об этом до фильма.

— Все в порядке, — я сглатываю. — Спасибо, что прилетел. Ты не был обязан.

Его взгляд смягчается.

— Я бы сделал это миллион раз.

Я с трудом сдерживаю желание броситься ему в объятия. Как мне вообще себя контролировать рядом с ним, когда он говорит такие вещи?

— Перед отъездом я… — он замолкает, и мне почти видны шестеренки, вращающиеся у него в голове. — Мне нужно, чтобы ты знала: я ничего от тебя не жду. Я прилетел в Лос-Анджелес не для того, чтобы давить на тебя или вызывать чувство вины. Я просто хотел тебя увидеть и поговорить с тобой.

— Я знаю, — мягко говорю я.

— Я хочу, чтобы ты провела здесь столько времени, сколько тебе нужно, с теми, кто тебе дорог, — говорит он серьезно. — А когда ты будешь готова, если вообще будешь, Логово всегда будет твоим домом. Я всегда буду твоим домом. Хорошо?

Грудь сжимается, когда я пытаюсь глубоко вдохнуть.

— Я не… я не хочу, чтобы мы стали чужими.

— Мы не станем. — Он тянется ко мне и накрывает мою руку своей поверх центральной консоли. — Когда будешь готова, Элли. Я буду рядом. Обещаю.

Мы не целовались с того вечера в обсерватории. Я понимаю, что он дает мне пространство, но мысль о том, что я не знаю, когда увижу его снова, заставляет меня хотеть еще одного поцелуя.

— Медленно, — хрипло произносит он, словно ему больно говорить это слово. Словно он читает мои мысли. — Мы будем двигаться медленно.

Он не отказывается от поцелуя.

Нет.

Он просто хочет быть уверен, что у меня сейчас правильное состояние, чтобы между нами что-то происходило.

То, насколько беспощадно мой собственный разум обрывает навязчивые мысли, застает меня врасплох. Я к этому не привыкла, но перемены мне нравятся.

К тому же мой внутренний голос, не склонный к катастрофам, прав. Я знаю, что чувствует ко мне Трэвис, и что чувствую к нему я. Просто время действовать на этих чувствах пока не пришло, и я не знаю, когда это случится.

Следующие пять недель я живу по строгому распорядку — утренние пробежки, ежедневные видеосеансы с терапевтом, готовка еды и время с Джейдой и Полом.

Следующие пять недель я делаю только то, что приносит мне радость. Я борюсь с чувством вины за то, что сделала с родителями, с сожалением о том, что раньше не жила для себя, и с кошмарами, которые никуда не исчезли.

Следующие пять недель я учусь жить заново.

И я слушаю. Не свои уничижительные мысли, не форумы в интернете и даже не Джейду с Полом.

Я слушаю себя.

Есть что-то важное в так называемом эгоизме. Почему умение ставить границы считают эгоцентризмом? Почему отказ или выбор одного за счет другого должен делать меня плохим человеком? Почему любовь к себе и ее проявления так часто вызывают осуждение?

Так что следующие пять недель я становлюсь эгоисткой, если именно так называется жизнь для себя. Лично я назвала бы это подлинностью.

И именно эта подлинность, этот отказ тратить время впустую и это желание следовать за собственным сердцем приводят меня в гостиную через пять недель после того, как Трэвис улетел в Бэннпорт.

Когда я вхожу, Джейда и Пол уже несколько часов после ужина смотрят романтическую комедию.