Я перебираю пальцы на коленях. Раньше я такого не слышала, но легко могу представить, как это говорит моя мать.

— Я не люблю крайности, — осторожно начинаю я. — Я всегда стараюсь понять обе стороны, и в этом случае… я… я понимаю. Правда. Я понимаю, почему некоторые родители думают, что, показывая детей в сети, делают им одолжение. Хочется верить, что большинство из них поступают так потому, что дети — часть их жизни, потому что они ими гордятся и искренне не считают это опасным. Но при этом это так… так эгоистично. Так безответственно. Интернет небезопасен, как бы мы ни убеждали себя в обратном. Мы все это уже знаем. Совсем недавно девочку едва не похитили, потому что ее мать поделилась адресом дома с сотнями тысяч подписчиков. А потом случилось то, что случилось со мной. Я просто…

— Вначале мать подавала это как что-то веселое. Фотографии и видео сближали нас, и мне это нравилось — пока не перестало. Но дело вот в чем: дети не могут давать согласие на то, чего они не понимают. Они не понимают, насколько опасно, когда их лица, фотографии и уязвимые моменты оказываются в открытом доступе для всех — да и не должны понимать в таком возрасте. Взрослые каждый день сталкиваются с травлей в сети просто потому, что они публичные фигуры, и при этом добровольно подвергают этому своих детей. Зачем? Я понимаю, что ситуация непростая. Но как человек, который был по другую сторону, я хочу, чтобы родители осознали: это может разрушить жизни. Это разрушило мою.

— То есть вы считаете, что показывать детей в интернете все же может быть допустимо? — настаивает Джордж.

— Я здесь не для того, чтобы учить кого-то воспитывать детей. Кто я вообще такая, чтобы это делать? — Мой голос дрожит, когда воспоминания снова накрывают. — Я лишь говорю о том, что родителям стоит дважды подумать о том, чем они делятся. И не больше. Я не считаю безопасным выкладывать дипломы и сертификаты детей с личными данными. Не считаю нужным снимать истерики или другие уязвимые моменты и выкладывать их в сеть — неважно, миллион у тебя подписчиков или сто. Я не считаю справедливым игнорировать ребенка, когда он говорит, что не хочет фотографироваться, и отмахиваться от него фразой, что он ничего не понимает. И я не считаю нормальным, что на собственных детях можно зарабатывать деньги и ни копейки из них не откладывать на образование или будущее.

Джордж хмурится.

— Ваши родители не дали вам никаких денег, когда вы достигли совершеннолетия?

Я сглатываю, потому что, возможно, мне не стоит говорить об этом на телевидении. Но…

К черту.

— У меня нет счета Кугана*, если вы об этом, — говорю я. Говорю миру. — Я не была ребенком-актером, спортсменкой или артисткой, так что родители его не открывали. Насколько я знаю, для детей в соцсетях это не является юридическим требованием. (*Coogan account — это обязательный в США трастовый счёт для детей, которые зарабатывают деньги, чтобы часть дохода была защищена и доступна только после совершеннолетия.)

— Пока что, — произносит Джордж. В его голосе это звучит как обещание.

— Я… — глубокий вдох, Элли. — Я взяла десять тысяч долларов наличными из сейфа родителей перед побегом, потому что не могла рисковать тем, что они будут отслеживать мое местоположение по банковской карте, и у меня не было другого способа получить деньги. Это ощущалось как кража, но эти деньги были и моими тоже. Я помогала их зарабатывать, участвуя в рекламных кампаниях против своей воли.

Джордж качает головой, и в его глазах мелькает тень грусти.

— Вы не воровка, Эллисон. Вы взяли то, что принадлежало вам, потому что это был ваш единственный шанс выжить.

Я ничего не отвечаю. Не могу. Я никому никогда не рассказывала про эти деньги и жила в страхе, что была права с самого начала — что взяла чужое.

— Вы упомянули детей-актеров, — продолжает он. — Вы как-то соотносите себя с ними? Тема эксплуатации и насилия над несовершеннолетними в индустрии развлечений обсуждается уже много лет.

— Мое сердце разрывается за них. Я понимаю, через что они проходят. — Я колеблюсь. — Но при этом считаю, что наши ситуации не совсем одинаковы. Это сложно объяснить. Насколько я понимаю, даже несмотря на то, что проблем еще очень много, закон защищает актеров сильнее, чем защищает нас. Возможно, потому что социальные сети — явление сравнительно новое. Счета Кугана — хороший пример. Я не говорю, что несправедливостей не существует — они, безусловно, есть, — но в случае с соцсетями все иначе.

— В чем именно?

— Ну… помимо разных законов, если смотреть на вещи реально, сколько детей и подростков вообще могут стать актерами? Это очень закрытая индустрия, туда не всем дорога. Социальные сети — совсем другое поле. Любой может стать влиятельным за одну ночь. Любой может выкладывать фотографии и видео своих детей и внезапно стать вирусным. Не нужно проходить кастинги, проверки или быть нанятым крупным каналом. Актерство недоступно большинству, а вот стать медийной фигурой в соцсетях сегодня может кто угодно.

— Именно поэтому я и хотела быть здесь сегодня. Нам нужно защищать детей всеми возможными способами. Индустрия развлечений для меня — темный лес, но я благодарна тем, кто борется за безопасность детей в этой сфере. А вот социальные сети — это то, в чем у меня, к сожалению, есть личный опыт. Я не считаю, что такие разговоры нужно замалчивать. Напротив, мы должны поощрять все больше людей высказываться — вне зависимости от их ситуации. От молчания выигрывают только угнетатели.

В глазах Джорджа вспыхивает чувство, похожее на уважение. А может, это я так отчаянно нуждаюсь в одобрении, в любом сигнале, что это интервью не будет напрасным. Что я не собираюсь разрушить свою жизнь зря.

— То, о чем вы сегодня рассказываете… — начинает он после короткой паузы. — Это душераздирающе. Честно. Не только потому, что это случилось с вами, но и потому, что это происходит с другими детьми прямо сейчас и у них нет возможности это остановить.

— Я очень надеюсь, что это изменится, — искренне говорю я.

— Мы тоже на это надеемся, — мягко отвечает он. — Но неизбежно, когда поднимаются подобные острые темы — особенно если они указывают на халатность и насилие со стороны публичных фигур, — находятся скептики, которые обвиняют жертв во лжи. Кто-то может сказать, что вы пришли сюда ради внимания. Что это всего лишь ваше слово против слова родителей. Что все было не так уж плохо. Что вы преувеличиваете.

Грудь сдавливает — я понимаю, к чему он ведет.

Джордж выпрямляется, ставя обе ступни на пол.

— Именно поэтому вы принесли в студию неопровержимое доказательство.

Он поворачивается и смотрит прямо в одну из камер.

— Чтобы обеспечить себе успешный побег из родительского дома в Лос-Анджелесе, Эллисон Буччери сняла видео, демонстрирующее годы насилия со стороны ее родителей, и пригрозила передать его прессе, если они когда-либо снова с ней свяжутся. Что и произошло — всего несколько дней назад. Компания Eden Productions сейчас покажет вам видео, которое все эти годы защищало Эллисон.

Девятнадцать лет

— Привет, мама, папа. Я… я не знаю, с чего начать это видео. Меня немного трясет.

Годами я смотрела, как мама записывает бесконечные разговорные ролики у себя в кабинете. Она показывала новые покупки косметики, одежду, отвечала на вопросы аудитории. У нее все выглядело таким естественным, словно она просто разговаривает с нами.

Но я сидела на кровати, передо мной на штативе стояла одна из маминых камер, и сердце колотилось, а ладони вспотели от волнения. Потому что нет, это вовсе не было естественно.

И то, что я собиралась сделать, совсем не помогало.

Я заставила себя продолжать, хотя горло будто забили ватой.

— Я хотела сказать вам, что уезжаю из Лос-Анджелеса, и делаю это по собственной воле. Меня никто не заставляет, не шантажирует, не угрожает и ничего подобного. Это полностью мое решение. Я не собираюсь говорить, куда еду. Не ждите от меня никаких новостей. Мне от вас они тоже не нужны. Возможно, для вас это будет шоком, и я это понимаю. Но я годами пыталась с вами разговаривать, а вы никогда не слушали.