Смотря на сухие лица вокруг, я с яростью думала, неужели только мне не все равно. Фейт ушла играть с Синди в детскую, отец заглядывал в холодильник, Джонни унес свои гонки в сад, мать возилась с камерой.

Это шутка?

Я подошла к ней.

— Майло боялся?

Сквозь слезы я все равно увидела ее характерную недовольную гримасу.

— Откуда мне знать, Эллисон? Это был пес. Он не понимал, что происходит.

По щекам текли мокрые дорожки.

— Вы не сказали, что он умрет.

Умрет. Слово было горьким, грязным, ядовитым.

Она продолжала настраивать камеру.

— Мы не знали, что он так болен. У него была опухоль в горле. Ветеринар сказал, что он бы все равно уже недолго прожил.

Я всхлипнула и вытерла нос рукавом — плевать, как это выглядит.

— Я хотела п… попрощаться.

Она закатила глаза.

— Собаки не понимают человеческих чувств. Это бы ничего не изменило.

Эти слова будто полоснули меня по живому. А следующее, что она сделала, — просто высыпала соль на открытую рану: развернула камеру к себе.

То, как быстро она превратилась из холодной в «убитую горем», было… чистым злом. Иначе это не назовешь.

— Всем привет, — начала она тем самым фальшивым голосом, который включала, когда хотела вызвать сочувствие. — Сегодня у меня грустные новости.

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, будто сдерживая слезы, которых не было.

— Наш дорогой Майло ушел из жизни, — сказала она в камеру. — Он прожил с нами десять лет, и мы все очень расстроены. Вы, наверное, не видите, но я всю дорогу домой рыдала, и собралась с силами, только чтобы записать это видео.

Ее речь звучала отрепетированной, продуманной до мелочей. Зачем она притворяется, будто ей больно?

— Пожалуйста, помолитесь за нас, — продолжила она, промакнув сухие глаза французским маникюром. — Все произошло так внезапно. Мы не смогли попрощаться так, как он заслуживал. Эллисон очень тяжело переживает, сами понимаете. Эллисон, иди сюда…

— Прекрати.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что это мой собственный голос. Он еще никогда не звучал таким холодным и жестким, как у моей матери.

Она метнула в меня злой взгляд из-за камеры, не опуская ее.

— Веди себя прилично, Эллисон. Скажи людям, что ты чувствуешь. Мне нужно смонтировать это видео к вечеру.

— Ты даже не плачешь, — бросила я, чувствуя, как внутри поднимается злость. Ладони вспотели, когда я сжала их в кулаки, слезы текли сами собой. — Перестань притворяться, будто тебе не все равно. И перестань меня снимать. Я не хочу сейчас в камеру. Я никогда не хочу.

Она закатила глаза, будто я была ей обузой.

— Это моя работа. Благодаря ей ты получаешь свои дорогие билеты на концерты. Дай мне спокойно снять видео, иначе останешься без ужина.

Не успев подумать, я вырвала у нее камеру и бросилась на другой конец гостиной.

— Эллисон! — заорала она.

— Нет! — крикнула я, заслоняясь от нее обеденным столом. — Ты лгунья. Тебе плевать, что Майло умер, плевать, что ты не попрощалась. Ты даже не плакала. И я не хочу быть в твоих дурацких видео. Перестань меня заставлять!

— Что тут за крики? — спросил отец, входя в столовую. Голос у него был спокойный, слишком спокойный, как будто ему вовсе не было дела, и он явился лишь для галочки — сыграть миротворца.

— Твоя дочь мешает мне работать, — процедила мать.

— Я никогда не соглашалась быть частью твоей работы, — отчеканила я.

— «Соглашалась», — передразнила она. — Слова-то какие умные. Думаешь, этим чего-то добьешься? Ты моя дочь, и ты согласишься на все, что я скажу.

— Это так не работает. — Я посмотрела на отца, заранее зная, что спор проигран. — Ты же понимаешь, что я права. Я не обязана сниматься, если не хочу.

Из-за этого меня и похитили.

Тема, о которой в нашей семье не говорили. Никогда. Словно худшего дня в моей жизни попросту не было. Я не была уверена, что Джонни вообще знал.

— Просто отдай матери камеру, Эллисон, — сказал отец ровным, почти механическим голосом, снова давая понять, что ему плевать на мои чувства. — Эти видео, в которых ты не хочешь участвовать, оплачивают все хорошие вещи, что у тебя есть. Так что веди себя прилично.

— Ты слышала отца. Прекрати быть неблагодарной и поплачь для камеры.

Поплачь для камеры.

Я уже занесла руку, чтобы запустить камеру об стену и разбить в дребезги, когда внезапно ярость отступила и меня накрыла мысль.

Я не хочу здесь быть.

Не хочу — с этой семьей. В этом доме. В Лос-Анджелесе. В Калифорнии.

Я не хочу ничего, что связано с жизнью, в которой я родилась. Совсем ничего.

Поплачь для камеры.

Пока меня отвлекло это осознание, мать вырвала камеру. Но я не ожидала, что следующим движением она схватит меня за волосы на затылке и силой потащит по коридору.

— Я же предупреждала, — прошипела она, сжимая пряди больнее.

Я вскрикнула, ее хватка отбросила меня назад — туда, к тому мужчине. К складу.

— Прекрати! Ты мне делаешь больно.

Она разжала пальцы только затем, чтобы втолкнуть меня в комнату и захлопнуть дверь.

— Лучше сиди там до утра, иначе останешься без ужина на всю неделю, — крикнула она из-за двери.

Я не ответила. Не закричала. Не сказала ни слова.

Клаудия больше не причинит мне вреда. Я в безопасности.

Но так ли это?

Мой взгляд упал на ноутбук на кровати, и внутри что-то вспыхнуло. То, что не должно было казаться таким правильным… но казалось.

Устроившись на полу, я поглядывала на дверь, убеждаясь, что мать действительно ушла. А потом набрала то, что, как я надеялась, станет началом конца.

Самый далекий от Калифорнии штат.

— Мне так жаль, милая.

Я в порядке. Вполне в порядке.

— Она выложила это вчера вечером, в ответ на заявление Джорджа Эдена. Но, насколько я вижу, новость пока нигде особо не всплыла.

Когда я уезжала из Калифорнии, я уже была взрослой. Очень молодой, да, но все же старше восемнадцати. И в том видео я более чем ясно сказала, что уехала сама и почему.

Что мне делать или не делать со своей жизнью — мое личное дело. Но таким это никогда не стало.

Я не хочу задавать следующий вопрос, но если не задам, то ни сегодня не успокоюсь, ни ночью не усну. Три дня прошло с тех пор, как Трэвис ночевал у меня, и я, кажется, ни разу не спала дольше четырех часов. Я и выгляжу, и чувствую себя как зомби.

Так что, даже если я и не хочу знать ответ, не по-настоящему, я все равно спрашиваю:

— Что она сказала?

Когда я порвала с родителями после отъезда из Лос-Анджелеса, хотя мысленно я сделала это намного раньше, я поклялась, что не потрачу на них ни секунды. Они слишком долго использовали меня в своих целях.

Но вскоре оказалось, что прошлое никуда не уходит. И притворяться, будто его нет, причиняет больше вреда, чем помогает.

Тогда я решила выплескивать накопившуюся боль в дневник — пару раз в неделю, перед сном, и точка. Но первое время я снова и снова нарушала собственное обещание, не в силах оторваться от мест в сети, куда мне лучше бы не заходить.

На второй год Джейда увидела меня насквозь и пообещала, что сама будет следить за тем, что там происходит, лишь бы я держалась подальше. Сначала было трудно, но теперь родители — последнее, о чем я думаю. Все благодаря Джейде и Полу, их упорству и желанию ограждать меня от лишнего.

Моя бывшая учительница глубоко вздыхает.

— Ты правда хочешь узнать?

Я думаю о бессонных ночах, которые меня ждут, если я продолжу гадать, насколько все плохо, вместо того чтобы смириться с реальностью.

— Да.

Телефон загудел, и я включила громкую связь, открывая картинку, которую Джейда приложила. Пробежалась глазами по словам матери — таким фальшивым, выверенным, что я до сих пор не понимаю, как ей продолжают платить за это.

— Ну и что думаешь? — спрашивает Джейда.

Я только вздыхаю.