С ним легко, спокойно и правильно. И потому, когда дверь за нашими коллегами и друзьями закрывается, я не теряю ни секунды.

Он без усилий ловит меня, когда я бросаюсь в его объятия, вдыхая его запах. Встав на носочки, обнимаю его за шею и тяну к себе, пока между нами не остается ни сантиметра.

То, как сильно я его хочу, как отчаянно он мне нужен, — ни с чем не сравнимо. И пришло время сказать ему об этом.

Я слишком долго пряталась — от самой себя и от того, чего на самом деле хочу. Больше я терять время не согласна.

— Я тебя люблю, — выдыхаю я. — Я безумно тебя люблю, Трэвис. Я готова. К этому. К нам. У меня будут плохие дни, и я не могу пообещать, что всегда буду счастливой и солнечной, но я больше не хочу ждать. Я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Только с тобой.

Он стирает слезинку, которую я даже не заметила. Любовь, светящаяся в его глазах, заполняет сердце, душу — каждую мою клетку.

— Я тоже тебя люблю, солнышко. Больше, чем кого бы то ни было в своей жизни. Я всегда буду рядом с тобой, Элли. В хорошие дни и в плохие. Ты — мое все. До последнего гребаного вздоха.

Я хрипло смеюсь, улыбаясь сквозь слезы, которые уже начинают течь.

— Ну уж нет. Ты застрял со мной навсегда. Это включает и загробную жизнь.

Он касается кончиком носа моего.

— А следующая жизнь тоже входит?

— Разумеется.

— Отлично.

На две секунды мир замирает. А на третьей его губы находят мои так, словно мы уже целовались тысячу раз.

Его руки скользят по моей спине, губы двигаются в унисон с моими, завладевая мной — нежно и одновременно властно. А когда он отрывается от моих губ, то начинает медленно целовать шею, и у меня подкашиваются колени.

Трэвис может говорить что угодно — что ему сложно разбираться в своих чувствах, что ему тяжело их проговаривать, — и я ему верю, конечно верю. Но мне не нужны цветистые признания, чтобы понимать: то, что он чувствует ко мне, настоящее и необработанное. Мне не нужны громкие жесты и красивые слова, потому что жизнь научила меня одному — важны только поступки.

А Трэвис? Он каждый день показывает, что я значу. Что я имею право занимать место. Что меня можно любить. Для меня этого достаточно.

— Я, черт возьми, так тебя люблю, — бормочет он мне в кожу, возвращаясь поцелуями к моим губам.

И да, слышать это тоже чертовски приятно.

Спустя какое-то время Трэвис захлопывает за нами входную дверь своего дома. Звук разносится по коридору, пока я взглядом пробегаюсь по каждому уголку этого места, откуда больше никогда не хочу уезжать. Почему кажется, будто меня не было целую вечность? Купер и Бадди точно так думают — стоило мне пару минут назад ступить на подъездную дорожку, как они тут же на меня набросились.

Трэвис замечает, как я смотрю на них в окно.

— Они тоже по тебе скучали.

— Не говори так, если не хочешь, чтобы я разревелась, — отвечаю я, лишь наполовину шутя.

— Ни за что, — улыбается он. — Иди сюда, красавица.

Трэвис протягивает мне руку. Притянув к себе, прижимает к груди и целует внутреннюю сторону моего запястья — в его глазах вспыхивает желание.

Мы молчим. Страсть в его взгляде, нежность прикосновений, доверие, которое мы выстроили вместе, — этого достаточно, чтобы понять все без слов.

Этот мужчина, который в первый раз при нашей встрече лишь ворчал в ответ, который без просьб поставил дополнительный замок на дверь моей квартиры, который плел со мной браслеты дружбы, открывался мне и рассказывал о прошлом, который дал мне убежище тогда, когда оно было нужнее всего, — он всегда должен был быть моим. А я — его. Навсегда.

Мои губы находят его. Сначала осторожно, а потом сразу жадно. Когда он притягивает меня ближе, его большие ладони почти полностью накрывают мою поясницу, и одной этой детали хватает, чтобы мое тело сорвалось с тормозов.

Если бы кто-нибудь сейчас заглянул мне в голову, наверняка решил бы, что я странная, но от мысли о том, какой Трэвис огромный весь целиком, у меня перехватывает дыхание. Не знаю, в чем именно дело — в том, что рядом с ним никто не посмеет посмотреть на меня косо, в том, что он такой сильный и способен защитить меня от всего, или просто в том, что это… он. Скорее всего, во всем сразу.

И теперь, когда он целует меня посреди коридора, я вдруг задаюсь вопросом, большой ли он и в других местах тоже.

И стоит ли ему сказать, что меня это пугает.

— Трэвис, — бормочу я, отстраняясь. И вдруг дыхание сбивается уже не от того, как он заставляет меня чувствовать себя.

— Мм… — он касается носом моего и мягко целует в губы.

Я колеблюсь. А вдруг он решит, что это глупо?

Он отстраняется еще немного, и между бровями появляется складка:

— Я что-то сделал?

— Нет. Не в этом дело. И не в тебе.

— Тогда в чем?

Я глуплю. Я это знаю. Но слова застревают в горле, пока Трэвис — этот терпеливый мужчина, который выбрал меня, несмотря ни на что, — не сжимает мою талию.

И мягко говорит:

— Мы теперь команда. Что тебя тревожит, касается и меня.

Несмотря на то что мои щеки буквально пылают, я признаюсь:

— Просто… я никогда раньше этого не делала. Я не про поцелуи, конечно, а про то, что после них.

Почему я не могу сказать слово «секс»? Очень зрело.

Трэвис склоняет голову набок и это почему-то выглядит невыносимо мило.

— Секс?

Вот оно.

— Да. — Лицо у меня теперь точно огненное. — Я никогда этим не занималась.

— Ладно, — спокойно говорит он. — И это то, что тебя беспокоит?

— Я просто нервничаю. На секунду мне даже показалось, что ты сочтешь это смешным, и это просто мой способ все саботировать.

Мой психотерапевт говорит, что я делаю так постоянно, так что не удивительно, что привычка проявилась именно в такой момент.

— Элли, ты — последнее, что можно назвать смешным, — его голос становится серьезным. — Твоя жизнь была совсем не обычной. Но даже если бы была, девственность — не повод для стыда. Ты меня слышишь?

Во рту пересыхает.

— Слышу.

Он упирается лбом в мой, его рука скользит вдоль моей спины и останавливается на шее, сжимая ее свободным, почти ленивым захватом.

— Мы ничего не обязаны делать. Ни сегодня, ни вообще когда-либо.

Я качаю головой, задыхаясь.

— Я хочу тебя, Трэвис. Я хочу этого сейчас.

Его нос задевает мой, хватка на шее становится крепче — не сдавливающей, а приятно собственнической. И когда он прижимается ко мне, а я чувствую его каменную эрекцию у себя на животе, в голове не остается ни одной мысли, кроме слепой потребности обладать им.

— Ты меня убиваешь, милая, — хрипло говорит он.

— Я ничего не делаю, — шепчу я.

— Ты просто стоишь здесь, смотришь на меня, дышишь, и этого достаточно, чтобы свести меня с ума.

У меня кружится голова. Трэвис такой огромный, такой внушительный, способный быть и нежным, и жестким одновременно. Часть меня думает, что я должна бы хоть немного чувствовать страх. Я и правда немного нервничаю, но с Трэвисом… не существует мира, в котором рядом с ним я была бы беспомощной, неуверенной или не на своем месте.

Мои губы снова находят его, и я отпускаю все «а если», все узлы напряжения в животе, сосредотачиваясь на том, как хорошо ощущаются его руки на моем теле, когда он без усилий подхватывает меня.

Мы начинаем двигаться. Я не отрываюсь от поцелуя, чтобы понять, куда мы идем, потому что нет места, где бы я не захотела быть, если он рядом.

Мои пальцы путаются в его коротких волосах, я слышу, как он открывает дверь. Мои губы скользят к его шее, заставляя его вздрогнуть, и тут же раздается звук захлопнувшейся за нами двери. Когда я открываю глаза, лунный свет пробивается сквозь шторы в той единственной комнате этого дома, где я еще никогда не была до сегодняшней ночи, — его спальне.

Трэвис сидит на краю кровати, а я сижу верхом на нем и без зазрения совести осматриваюсь по сторонам. Кровать размера «кинг», одна тумбочка, такой же деревянный шкаф, как в моей спальне, и приоткрытая дверь — полагаю, в ванную.