Ком в груди потянул меня вниз, вниз, вниз.

Со всех сторон раздалось хихиканье, и на меня снова посмотрели веселыми глазами, будто бросили в меня чем-то острым. Так оно и было.

Миссис Джейда даже не дрогнула.

— Марш к директору, Кит.

— Но…

— Делай, что сказано, и перестань тратить наше время.

Пара его дружков прыснула, когда он встал, но мне легче не стало.

Кровавая Элли.

Я знала: это прозвище останется со мной навсегда, сколько бы я ни пыталась спрятаться от последствий маминых решений.

С прятками есть одна штука: рано или поздно тебя все равно находят.

— Что за черт, что ты здесь делаешь?

Глухое ворчание Трэвиса заставляет меня подпрыгнуть, и я тихо ругаюсь. Как бы я ни ценила его суровое лицо в обычные дни, сейчас он — последнее, кого я хочу видеть.

Не думаю, что моя непринужденная улыбка выглядит убедительно.

— Да так, ничего, босс.

За последние шесть лет бывали моменты, когда мне хотелось провалиться сквозь землю и никогда не возвращаться. Один из таких случился два года назад. Я была в Гринсборо и нечаянно пролила газировку на мальчишку позади меня в очереди в кафе. На ребенка. Ему было лет семь или восемь. Помню эти глаза — растерянные и перепуганные.

Если его мать не избила меня тогда же, хотя я тысячу раз извинилась и предложила купить новую футболку, то только потому, что я быстро бегаю.

Это было ужасно. И сегодняшняя ситуация вполне может ей составить компанию.

Как и ожидалось, ни улыбка, ни слова Трэвиса не убеждают. Судя по его рукам, сложенным на груди, широкой как дверной проем, он не просто не верит — он еще и злится. В очередной раз.

Я сжимаю бедра, переплетаю пальцы и прикрываю ими нижнюю часть живота, молясь о том, чтобы он не решил, будто я веду себя странно.

— Все отлично и чудесно. — Ага, конечно.

Мой начальник смотрит на меня в немой ярости, стоя неподвижно у самого выхода. Кладовка тесная, и стоит ему сделать шаг — и он окажется прямо передо мной. Но он молчит и не двигается.

Тот самый тяжелый ком возвращается в грудь. В голове вспыхивают картинки из того урока у Джейды, а мозг яростно повторяет: Кровавая Элли.

Почему это должно было случиться именно сейчас?

Свет из бара позади него оставляет его лицо в тени. И все же я знаю — левая щека наверняка дергается от раздражения, а глаза он сузил.

Мне не нужно на него смотреть. Я и так смотрю на его лицо чаще, чем стоит.

— Почему ты в кладовке, а не на смене? — спрашивает он тоном, который нельзя назвать ни добрым, ни грубым.

Я знаю: ложь — это плохо. Почти всегда. Но иногда мне приходится лгать. Приходилось и приходится до сих пор. И, возможно, именно поэтому, когда Трэвис переносит вес на ноги и будто вырастает еще на двадцать сантиметров, я говорю правду.

— У меня только что начались месячные.

Слова режут язык.

Трэвис смотрит прямо перед собой, ожидая продолжения. Я делаю неглубокий, дрожащий вдох и напоминаю себе, что он взрослый мужчина и не станет меня высмеивать.

Он же не знает, что случилось тогда. Не знает, кто я. Кто на самом деле.

— Джинсы испачкались. Я пыталась найти что-нибудь, что можно надеть на оставшуюся часть смены.

Проходит секунда. Потом еще пять. Похоже, я сломала ему мозг.

Все, что я знаю о Трэвисе Уорде, узнала против своей воли. Это не значит, что он мне безразличен. Он просто мало говорит. И уж точно не делится личным с коллегами. Но Джуд и Сандра кое-что рассказывали. И его дядя Нил, у которого он унаследовал бар, тоже. Старик иногда заезжает и шутит без остановки, полная противоположность своему мрачному племяннику.

За последние тринадцать месяцев я выяснила, что Трэвис — бывший морской котик, что ему тридцать семь, что у него две собаки, что он живет на ферме неподалеку от «Логова» и что в отношениях он не был уже несколько лет.

Спасибо тебе, дядя Нил, за этот последний факт.

Я также знаю, что он единственный ребенок, что у него нет детей и что его растил дядя (тети не было). Значит, с месячными у него опыта немного. Предполагаю.

Это объясняет оглушительную паузу и то, как воздух вокруг нас вдруг становится неловким. Впервые с нашей встречи.

— Но я в порядке, — поспешно добавляю. — Если я быстро сбегаю домой…

— Что тебе нужно?

Я замираю, ожидая ворчания и недовольства. Но их нет.

— Ты… что имеешь в виду?

— Из магазина. Что тебе нужно?

Кажется, мои глаза вылезают из орбит. Я смотрю на него, ожидая услышать: «Я пошутил. Возвращайся на работу». Но этого не следует.

Мой начальник — этот угрюмый мужчина, который ни разу не дал повода думать, что он ко мне хоть чуть-чуть расположен, — спрашивает, что мне нужно из магазина?

— У меня нет целого дня, Элли, — рявкает он, возвращая меня в реальность.

— Прости. Да, э-э… мне нужны тампоны. И… леггинсы.

И тут же меня накрывает стыд — трусы ведь тоже испорчены. Но просить босса купить мне белье? Нет уж. Остаток смены проведу без него — переживу. Я и похуже выдерживала.

— Какие тампоны? — спрашивает он, и я внутренне медленно умираю.

Я понимаю, что месячные — это нормально, что стыдиться нечего. И я искренне так считаю. На это ушло много лет и немало разговоров с Джейдой. Но рана от маминых «уроков просвещения» заживает плохо, поэтому я вздрагиваю от слов Трэвиса и мечтаю, чтобы в кладовке сейчас был кто угодно другой.

— Трэвис, тебе правда не нужно…

— Обычные?

Я сглатываю смущение. Ну что ж.

— Да. Спасибо.

— Какой размер леггинсов?

Вот это точно хуже, чем обдать газировкой ребенка.

Горло пересохло так сильно, что голос выходит хриплым:

— М-э… средний.

Он не дает мне ни секунды, чтобы возразить, сказать, что ему вовсе не обязательно этим заниматься. Просто произносит:

— Вернусь через пятнадцать минут. Можешь подождать здесь.

И уходит.

Я не успеваю как следует осознать произошедшее: в дверном проеме появляется Сандра, одна из наших поваров и жена Джуда. Засунув голову в кладовку, она одаривает меня своей материнской улыбкой.

— Ох, дорогая. Ты в порядке? Трэвис сказал, что я тебе нужна.

Извини, что он сказал?

Я улыбаюсь ей в ответ, потому что сейчас я развалина, но Сандру я обожаю.

— Небольшая неприятность.

Она остается со мной, пока Трэвис не возвращается, отвлекая рассказами о своем годовалом внуке.

И я заранее знаю, куда клонит разговор. И когда она наконец спрашивает, пытаюсь держать мышцы лица и тела спокойными.

— Из какого ты штата, дорогая? Я все забываю.

Я люблю Сандру и Джуда всей душой. Не только за лучшие бургеры в городе — они всегда рядом, когда мне тяжело. Закончился бензин? Без проблем — одолжат машину хоть на неделю. Нет денег на продукты? Наполнят холодильник, пока я снова не встану на ноги.

Они одни из самых щедрых людей, что я встречала. Разве что Джейда с мужем могут с ними сравниться. Поэтому врать Сандре — это как стать самым ужасным человеком на свете.

— Калифорния.

Это не ложь.

— И как поживает твоя семья? Они приедут в гости?

— Все хорошо. — Улыбка не дрожит, хотя я думаю о Джейде и Поле. Она спрашивает не о них, но только их я считаю своей семьей. — Работа у них напряженная, но мы часто созваниваемся.

— Быть занятым — это всегда хорошо, — говорит она, и ее искренняя улыбка морщит уголки глаз. Меня от этой нежности снова подступает тошнота. — Наш сын тоже весь в делах, но надеемся навестить его в следующем месяце.

Разговор уходит в безопасную сторону, и дышать становится легче.

— Собираетесь в большой город, да? Ты уверена, что Джуд готов к водителям, которые мчатся, будто у них что-то сверхважное? — поддеваю я ее, зная, насколько ее муж не любит толпы. Ему по душе тихая жизнь маленького городка. И я его понимаю — мне тоже.

Она поправляет очки и бросает в меня лукавый взгляд.