Он тяжело выдыхает.

— С квартирой все в порядке. — Пауза. — Но я знаю, кто ее сдает, и это человек, с которым тебе лучше ничего не иметь.

Я хмурюсь.

— Чарли ничего не сказал.

А сказал бы. Уверена: если бы его друг мучился от арендодателя, он бы пожаловался.

Трэвис скользит по мне взглядом.

— У него проблемы не с мужчинами.

А.

Я сглатываю, глядя на фото на экране. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Думаешь, он не сдаст ее мне, потому что я женщина?

Это же бред. И унизительно. Не верится, что существуют люди с такими чудовищными убеждениями. Пещерные, все до одного. И не в хорошем смысле. Не в том, где хватают тебя на руки и…

Стоп.

Соберись. Сейчас не время.

— Я могу поехать с тобой.

Непроницаемое лицо. Непроницаемое лицо. Никакого вида не подать на то, что эти слова выбили у меня почву из-под ног.

— Куда? — спрашиваю — конечно, спрашиваю. Разумеется, мне нужно показать себя дурочкой.

Но Трэвис не закатывает глаза, не фыркает.

— Посмотреть квартиру.

Я двигаюсь на диване и ставлю пустую тарелку на стол.

— Может, мне вообще отказаться. Раз ты говоришь, что он мизогинный придурок…

Вот и фырканье.

— Ты не можешь оставаться здесь.

Теперь уже я тяжело выдыхаю, глядя на угол потолка, где плесень все расползается.

— Я знаю. И не хочу. Я хочу съехать, но не если меня ждет стрёмный домовладелец, который поднимет аренду или начнет мне мозги выносить только потому, что у меня есть грудь.

— С тобой никто не посмеет связываться.

— Ты не можешь знать этого.

— Я ему ноги переломаю, если он только подумает.

Да, мое детство было полным привилегий — дом в четыре этажа, ежегодные поездки в дальние страны, хорошая еда, отличная медицина, лучшие школы. Но безопасности у меня не было никогда. Мои родители не знали границ. Они продавали нашу частную жизнь, мою частную жизнь, ради денег и внимания. И теперь…

Теперь в груди что-то странно шевелится — что-то, что разжег в моей душе Трэвис своей защитой.

Я изучаю его лицо.

— Ты правда бы это сделал?

Наверное, я должна бы насторожиться. Если бывший морской котик обещает кому-то сломать ноги, он наверняка умеет. Но Трэвис никогда не причинит мне вреда. Я его не боюсь и не смогу бояться.

— Не задумываясь.

Этот же мужчина недавно сказал, что не дружит с коллегами. И мне не стоит это забывать. Он просто не хочет, чтобы я попадала в передряги — любой здравомыслящий человек почувствовал бы то же.

Я дарю ему искреннюю улыбку.

— Спасибо, что предложил пойти со мной. Но я не хочу быть обузой.

Он делает глубокий вдох и расслабляется на моем крошечном диване.

— Если бы ты была обузой, я бы здесь не сидел.

Справедливо. Но я все равно продолжу упираться.

— Тебе не обязательно ехать со мной. — Я не хочу, чтобы он пожалел меня или решил, что я не справляюсь. — Я много лет живу одна. Умею иметь дело со сложными людьми.

Мне, конечно, совсем не хочется разбираться с мизогинным идиотом, но ради того, чтобы выбраться отсюда, я сделаю все. Почти все.

Одна из его огромных рук поднимается к затылку. Он проводит пальцами по коротким волосам и тяжело выдыхает:

— Я не говорю, что ты не умеешь за себя постоять. Я просто хочу быть рядом. Считай меня подстраховкой.

Когда-то я отдала бы все на свете, лишь бы кто-то заботился обо мне так же. Потом у меня выросла толстая кожа и стальные нервы, и я убедила себя, что мне никто не нужен, даже Джейда. Потому что, если честно, я была одна.

Но теперь… теперь я могу не быть одна. По крайней мере завтра утром — точно.

Моей голове и сердцу нужен отдых от вечного напряжения. Когда рядом Трэвис, будто оба могут уйти на перекур, а я позволить ему вести. Впервые за шесть лет работы где бы то ни было я не чувствую себя под прицелом. В Логове мне не нужно быть настороже каждую секунду.

Трэвис переживает. Он может это плохо показывать, но отрицать не станет.

Я дарю ему искреннюю улыбку.

— Спасибо, Трэвис. Просмотр завтра в десять. Тебе удобно?

Он кивает, не сводя с меня глаз.

— Хочешь остаться? — вылетает раньше, чем я успеваю себя одернуть. — То есть, если тебе куда-то нужно…

— Я могу остаться, — отвечает он. — Если ты хочешь.

Наверное, мне стоило бы напрячься: начальник сидит у меня дома и ужинает со мной. Но мне не страшно. Совсем. И я пока не готова разбираться, почему его присутствие успокаивает меня так, что я перестаю думать о взломах и прочем.

Завтра я смотрю квартиру, и у меня хорошее предчувствие. Возможно, это один из моих последних вечеров в этом районе, и я отказываюсь сосредотачиваться на опасностях, которые могут таиться снаружи.

Трэвис здесь.

— Конечно, оставайся.

Мы больше не разговариваем. Я включаю телевизор и ставлю фильм — романтическую комедию. Если Трэвис ее не переносит, он не подает виду. Я держусь первые минут десять, потом глаза тяжелеют, и я уже не могу их удержать открытыми.

Последнее, что я чувствую перед тем, как провалиться в темноту, мягкое и теплое, что он набрасывает на меня сверху.

Звук в квартире заставляет меня подскочить. Едва слышный, почти призрачный, но я его уловила.

Шаги. Чьи-то шаги.

Клаудия.

Я резко выпрямляюсь, распахиваю глаза и больно ударяюсь ногой о журнальный столик.

— Черт, — шепчу сквозь боль.

В квартире кто-то есть…

— Ты в порядке?

Я знаю этот хрипловатый голос.

Выдыхаю. Острая боль стихает, пока я тру ушибленную ногу.

— Мне показалось, что кто-то вломился.

Диван тихо скрипит под тяжестью Трэвиса.

— Извини, что разбудил.

Пока сердце грохочет в груди, а нога ноет, проходит секунда, и я замечаю горячую кружку в его руке. Я оставила на плите кофейник, чтобы с утра сварить кофе, и невольно улыбаюсь, видя, что он сам себе налил. Значит, ему здесь спокойно. Со мной.

И тут я замечаю, что у меня на коленях лежит вещь, которая точно мне не принадлежит.

— Трэвис?

— Мм.

— Это… э… это твоя куртка?

— Ты мерзла, — объясняет он.

Я бросаю взгляд на плед в декоративной корзине в паре сантиметров от его ботинок и делаю вид, что не слышу, как сердце бухает: бух, бух, бух.

— Который час? — бормочу, снимая куртку и кладя на спинку дивана.

— Около трех.

Я вскидываюсь, ошарашенная.

— Боже мой, прости. Ты наверняка хотел уехать. Прости, что я тебя тут держу.

Но огромный мужчина рядом со мной недовольно бурчит:

— Спи, Элли.

— Но…

— Меня дома никто не ждет.

Грусть и облегчение разом накрывают меня.

— У меня два пса, но я оставляю им открытую конюшню: у них там будки и еда. Так что с ними все в порядке. Сигнализация есть, камеры есть. Хочешь — останусь на всякий случай. Но тебе нужно выспаться.

— Ладно, но тебе тоже надо поспать, — в моем голосе звучит такая уверенность, что я собой горжусь. — Ты завтра работаешь.

— И ты тоже.

Слишком рано во все это играть.

— Я поспала пару часов. Мне хватает.

— Мне тоже.

Я поднимаю бровь.

— То есть ты пьешь кофе не для того, чтобы не заснуть?

— Нет.

— Я никогда не видела, чтобы ты пил кофе, — напоминаю.

— Только за завтраком.

— И ты решил позавтракать в три часа ночи?

— Да.

Он несет такую чушь, что у меня сами собой дергаются губы.

— А если я не лягу? Тогда ты поспишь?

Я знаю ответ раньше, чем он его произносит:

— Нет.

И поскольку мы так ни к чему не придем и еще потому, что недосып уже стирает мне остатки здравого смысла, я поднимаюсь, решив сменить тактику, и ухожу в спальню.

Когда возвращаюсь, его взгляд следует за каждым моим движением. Лицо у него непроницаемое: хоть убей, ничего не поймешь.

Я включаю торшер у дивана, ставлю на стол набор для браслетов, опускаюсь на пол перед ним и торжественно объявляю: