— Есть, — обвиняет Джонни. — Мы искали и не нашли, но ты всегда умела прятать. Ты наверняка оставила копию себе. Нам нужно, чтобы она исчезла.

Сердце срывается в галоп.

— Что значит вы искали? Что это?

И тут меня накрывает — та машина, взлом по соседству, почти взлом в моей квартире, из-за которого я переехала к Трэвису.

Но нет. Это безумие — думать, что за этим стоят мой брат или мои родители. Значит, они были поблизости уже несколько месяцев. Это невозможно. Я бы их заметила.

— Видео, — рычит мать, прерывая мои мысли. — Ты не имела права изрыгать такую ложь про нашу семью.

Ложь?

— Немедленно удали свою копию и подпиши соглашение о неразглашении, — продолжает она. — Ты можешь быть нашей дочерью, но мы без колебаний подадим на тебя в суд, если ты хотя бы заикнешься Джорджу Эдену или его псевдоборцам за социальную справедливость.

Они думают, что я собираюсь разоблачить их по телевизору?

В отличие от всего остального, мой голос, когда я говорю, не дрожит:

— Я не хочу иметь с вами или с Джорджем Эденом ничего общего.

А потом я поворачиваюсь к брату. К парню, которого я почти не узнаю.

— Моя машина, моя квартира… — горло сжимается. — Ты к этому причастен?

Ему не нужно признаваться. И он этого не сделает — вокруг слишком много свидетелей. Но яростный, самодовольный взгляд, которым он меня награждает, говорит сам за себя.

— Нам нужно это видео, — говорит отец. — Скажи, где оно, удали, подпиши соглашение о неразглашении и прекрати этот фарс.

Меня накрывает странное спокойствие. Почти такое же, как в тот день на складе. И прежде чем успеваю осознать, я выпаливаю:

— А иначе что?

Воздух меняется — от напряжения к откровенной враждебности. На мгновение мне кажется, что мать сейчас бросится на меня и начнет рвать, как дикое животное. Но тут на пояснице ощущается тяжелая ладонь.

— Что здесь происходит? — спрашивает Трэвис у меня за спиной. От него волнами идет напряжение.

Я инстинктивно делаю шаг ближе к нему. Только теперь, когда Трэвис рядом, у меня хватает смелости оглядеться.

Взгляд Чарли мечется между мной и моей семьей, словно до него наконец доходит, кто они. Когда выражение предательства в его глазах становится невыносимым, мне приходится отвернуться.

Вид Джуда и Сандры, как ни странно, тоже не приносит облегчения. Джуд за барной стойкой, Сандра у кухни. Они смотрят на меня. Джуд мрачно хмурится, Сандра вот-вот расплачется.

Это я сделала. Я столько раз могла сказать правду — и не сказала. Я все разрушила.

— Кто эти люди, Элли? — тихо спрашивает Трэвис.

— Это ее родители и ее брат, — начинает мать с явным ядом в голосе. — И не думай, что мы тебя не проверили, Трэвис Уорд.

— Давайте выйдем, — выдавливаю я, паника глушит все остальное. Они не втянут Трэвиса в этот кошмар. Не имеют права.

— Тебе бы этого хотелось, — усмехается Джонни, переводя взгляд на Трэвиса.

Они сцепляются в холодном, жестоком взгляде. А мое сердце предательски сжимается. На мгновение оно словно складывается внутрь себя, заставляя меня придумать идеальное будущее. В нем родители никогда не подвергали меня опасности. В нем брат не ненавидит меня. В нем он смотрит на Трэвиса так только потому, что по-братски не доверяет никому заботу о старшей сестре.

Но реальность возвращается, разрезая мне грудь, как всегда.

— Вон из моего бара, — говорит Трэвис. Ему не нужно повышать голос. В нем и так звучит власть. — Или я сам вас выкину.

— Ты угрожаешь женщине? — шипит мать.

— Хватит! — срываюсь я, чувствуя, как мир вот-вот рухнет мне на голову.

Грудь сдавливает, и я понимаю — выхода нет. Его никогда и не было. Спокойная, счастливая жизнь мне не была предназначена. И самое страшное — винить я могу только себя.

Я смотрю на мать, на отца, на брата и мысленно прощаюсь с людьми за своей спиной. Потому что после этого «Логово» больше не будет моим домом.

— Вы разрушили мою жизнь, — рычу я, поворачиваясь к родителям. В глазах собираются слезы. Я ненавижу это. Ненавижу их. Ненавижу себя. — Годами вы зарабатывали на мне без моего согласия, выставляли меня на всеобщее обозрение, привлекали миллионы посторонних людей и в итоге устроили мое похищение. И у вас хватает наглости ввалиться в мою жизнь через шесть лет и требовать вернуть единственное, что защищает меня от вас? Как вы смеете?

Сквозь слезы мне кажется, будто мать вздрагивает. Но опыт подсказывает: сочувствие не входит в спектр ее эмоций. Я уверена, что вижу лишь то, о чем всегда мечтал мой внутренний ребенок, — заботливую мать, способную извиниться и исправить свои ошибки.

Мать колеблется, но быстро берет себя в руки.

— Мы знаем, что ты украла деньги. Мы видели это на камерах, у нас есть запись. Десять тысяч долларов — не шутка, Эллисон. Удаляешь видео, подписываешь соглашение и мы не будем подавать в суд и раскрывать прессе твою новую личность. Считай, мы в расчете. Выбор за тобой.

— Я не украла эти деньги, потому что заработала их, — легкие словно отказываются наполняться воздухом. — Вы годами продавали мой образ в интернете, пихали меня в рекламные кампании, на которые я никогда не соглашалась. Вы использовали меня, а я не получила ни цента. Мне не нужны ваши деньги. Мне плевать на них, когда вы искалечили меня на всю жизнь. Я взяла их только затем, чтобы сбежать. Потому что другого выхода у меня не было. Вы не оставили мне выбора.

Она фыркает и поворачивается к отцу.

— Ты это слышишь?

Когда она снова смотрит на меня, я не вижу мать. Я вижу чудовище.

— Привилегированная неблагодарная сука. Мы дали тебе легкую жизнь, влияние, возможности. Больше, чем такая соплячка, как ты, вообще могла бы мечтать. И вот так ты нас благодаришь?

Моему сердцу больше не вынести ударов, поэтому это слово я пропускаю мимо.

Но не Трэвис.

— Как ты ее назвала? — говорит он тихо. В этот момент он снова похож на военного, которым когда-то был, хотя я его таким не знала.

— Ты не понимаешь. Ты до сих пор не понимаешь.

Я поворачиваюсь к матери прежде, чем она успевает ответить Трэвису. В отличие от его голоса, мой звучит слабо и тихо — вся борьба покидает меня.

— Я никогда не просила и не хотела расти с камерой перед лицом. И я никогда…

Я вытираю слезы, решив, что больше не буду тратить время на мать, которая не слышит. На отца, которому всегда было все равно. В последней, отчаянной попытке удержаться за глупую мечту о настоящей семье я поворачиваюсь к Джонни.

— Я знаю, ты меня ненавидишь.

Голос ломается, горло болит, но я продолжаю. Потому что, оглядываясь на прошлое, единственное, о чем я жалею, — это что не дала своим брату и сестре завершенности.

— Я знаю, мы никогда не были близки, но надеюсь, однажды ты поймешь мой выбор. Надеюсь, ты простишь меня за боль, которую я причинила тебе и Синди, уйдя так, без объяснений. За то, что не выходила на связь, потому что я… я не могла, Джонни. Надеюсь, ты поймешь, что они использовали и тебя тоже. Нас всех. Ты можешь меня ненавидеть, но я тебя — нет. Несмотря ни на что, не могу. Вы тоже жертвы. Жертвы жадности и разрушительных решений…

— Хватит, — обрывает меня мать, и ее слова отскакивают от стен. — Хватит играть в жертву, Эллисон. Подписывай чертово соглашение.

Я почти успела забыть о присутствии Трэвиса у меня за спиной, когда он делает шаг вперед, заслоняя меня от взгляда семьи.

— У вас десять секунд, чтобы убраться отсюда к чертовой матери, иначе я вызываю полицию.

Я слышу голос отца.

— Ты не посмеешь…

— Прессе будет очень интересно узнать, как вы устроили скандал в баре. С репутацией это обычно отлично работает, верно?

Меня не удивляет, что именно угроза публичному образу заставляет мать сместиться в сторону, снова встать передо мной и сказать:

— Наш адвокат скоро свяжется с тобой по поводу соглашения, Эллисон Смит. Сделай умный выбор хоть раз в жизни. У тебя неделя.

Несколько минут после этого кажутся нереальными. Моя семья уходит из «Логова», оставляя после себя лишь обломки моего будущего, смешанные с осколками прошлого.