Чарли приподнимает светлую бровь. Мы уже закрылись, так что неудивительно, что допрос он оставил напоследок.

— Я буквально видел, как ты вчера с ним целовалась.

Он продолжает, не утруждая себя ожиданием ответа, потому что мы оба знаем, что он видел.

— Не говори мне, что между вами ничего нет, когда его руки были у тебя на заднице, а ты держала его в плену ногами. В плену, Элли.

Я глубоко выдыхаю.

— Я знаю, но на этом все и закончилось. Мы не… вместе.

Он всматривается мне в лицо.

— Он тебе нравится, да?

— Я… возможно, у меня есть крошечная симпатия.

— Крошечная?

— Ладно, может, средняя.

— Средняя… — он качает головой. — Знаешь что? Лишь бы у него не было среднего чл…

— Чарли.

— Нет ничего плохого в среднем размере, но, судя по тому, какой он здоровый, я бы предположил…

— Все, с меня хватит этого разговора, — выпаливаю я, надеясь, что мои щеки выглядят не так смущенно, как я себя чувствую.

Но жар все равно скручивается внизу живота, напоминая о том, как прошлой ночью к мне прижималось сильное тело Трэвиса. И о бугре, который был точно не крошечным и не средним и упирался мне в живот.

Спустя мгновение грудь пронзает острая боль.

Очень легко прийти в себя, когда вспоминаю, что уже двенадцать часов Трэвис меня игнорирует.

Я стараюсь не принимать это на свой счет. Он рассказал мне о своем прошлом и о том, как ему тяжело открываться, так что я понимаю. Правда понимаю.

И вина за это молчание не только на нем. Я могла сама заговорить о нашем вчерашнем поцелуе — ночью или утром, но не сделала этого. Потому что если близость дается ему с трудом, то мне так же трудно быть смелой.

Отмахнувшись, чтобы выбить из головы все отвлекающие мысли до конца смены, я отворачиваюсь от Чарли.

И утыкаюсь в стену.

Нет. Не в стену — в грудь. В такую твердую грудь, которая может принадлежать только одному мужчине.

— Элли. Нам нужно поговорить

Несмотря на растерянность и напряжение, из-за которых я едва функционировала весь день, я иду за ним в его маленький кабинет в глубине здания.

За последние месяцы я бывала здесь редко. Он тоже.

В кабинете почти ничего нет — стол, один стул и высокие стеллажи, где он хранит бухгалтерские книги. Я не закрываю за собой дверь. Он и не просит.

— Что тебе нужно?

— Ты, Элли.

Наши взгляды сцепляются.

Я не двигаюсь ни на сантиметр. Не реагирую, потому что даже не знаю, что сказать.

Я не ожидала, что этот разговор пойдет так, особенно учитывая, что прошлой ночью мы не поговорили, когда он вернулся домой. А когда я проснулась утром, его пикап уже уехал.

— Вчера вечером я… — он проводит рукой по коротким волосам — верный признак того, что его накрывает. — Я никогда раньше так не делал, и я в полном раздрае. Дай мне секунду.

Паника сжимает грудь, и я ненавижу себя за это. Потому что если Трэвис сейчас скажет то, что я думаю, я этого не заслуживаю.

Я не заслуживаю его любви, когда кормила его ложью с самого дня нашего знакомства.

— Ладно, — начинает он снова, и напряжение в его взгляде почти невыносимо. — Я хотел сказать, что ты для меня…

— Трэвис, — мягко перебиваю я.

Сердце колотится слишком быстро, в голове слишком громко, и с меня хватит.

Хватит лжи.

Хватит прятать прошлое, которое не исправить, сколько бы стыда я ни испытывала.

Хватит скрывать свое настоящее «я» от единственного мужчины, с которым я хочу все.

Я глубоко вдыхаю и надеюсь, что голос не дрогнет, когда я говорю:

— Прежде чем ты что-нибудь скажешь, мне нужно рассказать тебе кое-что важное.

Несмотря на легкую хмурость, выражение его лица остается открытым.

— Хорошо.

А беда в том, что, когда слишком долго откладываешь то, что точно знаешь, что должна сделать, ты рискуешь не успеть сделать это на своих условиях.

Рискуешь так и не получить шанса объяснить все спокойно, правильно, дав другому человеку возможность задавать вопросы.

Каждый раз, представляя, как рассказываю Трэвису о своих родителях, братьях и сестрах, о похищении и обо всем остальном, я видела перед собой тихий, уединенный разговор. После которого он бы не возненавидел меня за то, что я так долго ему лгала.

Но точно не так.

— Элли? — зовет Чарли из-за двери кабинета. — Тут какие-то люди пришли к тебе и, эм, они очень настойчивые. Думаю, тебе стоит выйти.

В его голосе появляется что-то странное, но у меня нет времени об этом думать.

Трэвис кивает подбородком в сторону двери.

— Иди. Поговорим позже.

— Но…

Он сокращает расстояние между нами и мягко целует меня в лоб. Жар поднимается по шее, когда он убирает прядь каштановых волос мне за ухо.

— Потом, хорошо? — тихо спрашивает он. — Я подожду.

— Элли.

Неотложность в голосе Чарли заставляет мой желудок сжаться.

Бросив последний взгляд на мужчину, который готов отдать мне все, не требуя ничего взамен, я иду за Чарли.

Если бы нужно было назвать точный миг, когда моя душа умирает, это была бы секунда, в которую я выхожу из кабинета Трэвиса.

Стоя посреди «Логова» — места, которое на протяжении последних шестнадцати месяцев было для меня именно этим, убежищем, — я чувствую, как по телу проходит жесткая дрожь и сковывает его.

— Эллисон.

Сколько бы времени ни прошло и как бы далеко я ни бежала, я никогда не забуду этот голос. Я до сих пор слышу его в кошмарах.

Голос моей матери.

Меня трясет, и от этого дрожат и голос, и руки.

— Ч-Что вы здесь делаете?

Я моргаю, на всякий случай. Вдруг я ударилась головой и мне мерещится. Но секунды идут, а моя мать по-прежнему здесь, в «Логове». И отец за ее спиной. И мой брат — Джонни.

Я не могу отвести от него взгляд. Я не видела его с тех пор, как ему было четырнадцать. Сейчас ему двадцать, и меня не должно удивлять, что он выше нашего отца. Он так на него похож — темные волосы, загорелая кожа, — что я на мгновение пугаюсь собственных глаз.

Мы с Джонни никогда не были близки. Его либо устраивал цирк в социальных сетях, который устраивали родители, либо он просто не обращал на него внимания. А я изо всех сил пыталась вырваться. Меня всегда считали трудным ребенком, проблемной, и со временем он тоже стал смотреть на меня так же.

Теперь, когда его темные глаза пронзают меня насквозь, и в них нет ничего, кроме ненависти, до меня доходит, что мой собственный брат — чужой мне человек.

— Ты и сама знаешь, зачем мы здесь, — шипит мать, подходя ближе. — Думаешь, немного краски для волос и смена имени позволят прятаться вечно? Ну уж нет.

— Кто это, Смит? — раздается голос Джуда у меня за спиной.

Пульс подскакивает.

— «Смит», — выплевывает мать, будто это слово ей отвратительно. — Ты их всех обманула, да? Не переживай, дорогая, я сейчас объясню, с кем они на самом деле имеют дело.

— Что вы здесь делаете? — снова спрашиваю я, делая шаг к ней, пытаясь заставить ее забыть, что мы не одни. У меня не хватает смелости обернуться и посмотреть на коллег и друзей, на тот ущерб, что за моей спиной. — Как… как вы меня нашли?

Отвечает отец — его голос такой же холодный и отстраненный, каким я его помню:

— Мы некоторое время назад наняли частного детектива. Ты могла спрятаться от мира, но не от своей семьи. Мы все это время знали, где ты.

— Ч-Что? — выдыхаю я. И тут, словно меня ударило молнией, я снова считаю людей перед собой. Трое, а не четверо. — А где Синди?

— Твоя сестра дома, — говорит отец. — Мы не хотели, чтобы она…

Джонни перебивает его:

— Хватит с ней нянчиться. Она нас бросила и собирается продать за грязные деньги, блять. Давайте заберем то, за чем пришли, и свалим отсюда.

То, что младший брат откровенно меня ненавидит, от меня не ускользает. Но именно его слова включают в моей голове тревожную сирену.

Я обхватываю себя руками, потому что тело не перестает дрожать.

— У меня нет ничего, что принадлежало бы вам.