Джонни попал в аварию. Джонни в приемном покое.

— Она знает, что я работаю в паре кварталов отсюда, вот и попросила меня забрать тебя. Они с твоим отцом сразу поехали в приемный покой. Он ударился головой, сильно кровоточил, — сказала она.

Хотя Джонни был всего на пять лет младше меня, мы не были особенно близки. Но я все равно любила его. Конечно, любила. Приемный покой всегда означал что-то плохое, и я не хотела, чтобы он умер.

Но ноги не шли вперед. В животе что-то скрутилось — страх, да, но и что-то еще.

Я отчаянно перебирала в памяти любые упоминания о Клаудии и не находила ни одного. У мамы было много подруг, а за двенадцать лет я видела всех. Или хотя бы слышала о них.

— Я… я вас не знаю, — выдавила я и крепче вцепилась в лямки рюкзака.

Она тихо рассмеялась, будто я сказала глупость.

— Не выдумывай, Эллисон. Я была у вас на прошлой неделе. Помогала твоей маме менять черные полки в ее гардеробной.

Я замерла. Мама действительно поменяла темные полки на белые в своей огромной гардеробной — жаловалась, что те «нарушают фэншуй». Что бы это ни значило.

И об этом Клаудия могла знать только если действительно там была.

— Пойдем, милая, — поторопила она, кладя холодную руку мне на предплечье и направляя к машине. — Родители ждут. Они хотят, чтобы ты была рядом с Джонни.

Я сделала шаг. Потом еще один. Но чем ближе к машине, тем сильнее сводит живот, тем сильнее тошнит.

Что-то не так.

— Подождите. — Я снова остановилась. Женщина нахмурилась, но я продолжила: — Если вы правда мамина подруга, скажите, когда у нее день рождения?

— Двенадцатого августа, — ответила она без малейшей заминки, будто вопрос был слишком очевидным.

— Какую еду она терпеть не может?

Без паузы.

— Бананы. Вкус она любит — банановый веганский хлеб у нее в любимых сладостях. Но мякоть слишком мягкая, ее от этого прямо передергивает.

— А любимый цвет?

— Красный. Но сейчас она помешана на леопардовом принте. Говорит, напоминает ей о молодости.

Это… правда. Все до единого слова. Даже про леопардовый принт — она ведь заказала себе новое леопардовое пальто всего два дня назад.

— Я знаю, ты волнуешься, но обещаю, все будет хорошо. — Улыбка Клаудии выглядела уверенно, когда ее рука снова легла мне на плечо. Пальцы сжали меня крепче. — Просто поехали со мной.

Горло само сделало глоток.

— Я… я должна позвонить родителям.

— У тебя с собой телефон? — спросила Клаудия. Я кивнула, и она снова тепло улыбнулась. — Позвонишь им в машине. Но нам правда нужно ехать, Эллисон. Это очень срочно. Джонни сильно пострадал. Он может не выжить.

Голос в моей голове, шептавший, что что-то тут не так, что надо бежать, утонул в последних словах.

Он может не выжить.

Клаудия довела меня до заднего сиденья, положив руку на рюкзак, а когда я опустилась на липкую кожаную обивку, ловко стянула рюкзак с моих плеч.

— Телефон в рюкзаке? — мягко уточнила она.

Я снова кивнула.

— Отлично.

Она захлопнула дверь куда сильнее, чем я ожидала, и я вздрогнула. Сквозь тонированное стекло я увидела, как она обошла машину, бросила мой рюкзак в багажник и села за руль.

Клаудия уже не улыбалась. Она поправила зеркало, нажала пару кнопок на панели, и между передним и задним сиденьями поднялась перегородка. Такая, как в лимузинах в фильмах. Зачем она ей?

Как только машина тронулась, в динамиках раздался злой, грубый мужской голос:

— Ты ее взяла?

Он не звучал как голос моего отца.

— Да. Еду, — ответила Клаудия резким, холодным тоном — таким непохожим на тот спокойный, что она использовала минуту назад.

Несмотря на то что горло будто распухло от гвоздей, я выдавила:

— Вы… вы говорите с моими родителями?

Я знала ответ. Глубоко внутри я знала, что эта женщина лгала. Знала, что опасность рядом, ближе, чем я могла себе представить. Но часть меня отчаянно цеплялась за мысль, что я ошибаюсь. Что голос в динамиках — все же голос моего отца, просто машина искажает звук.

А потом Клаудия хмыкнула.

— О, милая. Ты так все упростила.

У меня оборвалось сердце.

— Вы везете меня в больницу?

— Нет.

Глаза начали наполняться слезами, я вцепилась в дверную ручку, будто она могла спасти меня. Будто мы не мчались по шоссе. Будто я могла выбраться.

— П-пустите меня, — выдавила я и дернула ручку снова и снова, безрезультатно.

В зеркале заднего вида ее взгляд встретился с моим — в нем не осталось ни капли дружелюбия.

— Надо было думать, прежде чем садиться в машину к незнакомке, девочка.

Этого не может происходить. Не со мной. Такое бывает в новостях и фильмах. Только не в реальной жизни.

— Пусти меня! — закричала я в пустоту, потому что помочь было некому.

Меня похищают. Меня похищают.

Я дергала дверь, кричала, плакала, била ладонями по перегородке. Ломалось только мое достоинство, а не пластик.

Дышать становилось невозможно. Я проклинала себя за то, что не оставила рюкзак при себе. Сейчас могла бы звонить в полицию, умолять приехать… хотя я понятия не имела, где мы и куда едем.

Я не знала, сколько она ехала — мы все еще в Лос-Анджелесе или давно далеко? Это могли быть двадцать минут или два часа. Каждую секунду я пыталась выбраться и обвиняла себя в тупости. Не садиться в машину к незнакомцу — азбука безопасности, это знает любой ребенок. Как я могла купиться?

Но она знала про маму. Тонкости, которые знает только близкий человек. Уже тогда я ей не верила, но меня сбивало с толку, откуда ей известно про мамину нелюбовь к бананам и про полки в гардеробной. Может, она действительно как-то знала моих родителей?

Машина остановилась. Сквозь темное стекло я различила промзону. Вокруг — ни души, только несколько припаркованных машин. И никаких звуков — не то чтобы я могла расслышать что-то изнутри.

Что-то внутри меня вдруг замерло. Странным образом успокоилось — тогда, когда не должно.

Я не сопротивлялась. Разок я уже проигнорировала свой внутренний голос — и вот где оказалась. Второй раз этого не будет.

Живот ушел в пятки, когда Клаудия — а было ли это вообще ее настоящее имя? — вылезла из машины. Она распахнула мою дверь, схватила меня за руку мертвой хваткой и выволокла наружу.

Мы стояли перед складом. Плесень покрывала стены. Даже отсюда было видно, что внутри пусто, если не считать десятки поддонов и контейнеров, сгрудившихся в глубине.

А если она пристегнет меня наручниками и запихнет в один из них?

А если сделает что-то еще хуже?

Я знала: у меня есть лишь несколько секунд, чтобы спасти себе жизнь. Эта женщина, кем бы она ни была на самом деле, не собиралась отпускать меня домой. Никогда.

Когда она остановилась у входа в склад и попыталась заглянуть внутрь, я увидела свой шанс.

Адреналин пронзил каждую клетку тела. Я со всей силы ударила Клаудию коленом.

Она вскрикнула и согнулась, разжав пальцы на моем предплечье. Возможно, она не ожидала, что я буду сопротивляться так яростно, но я не стала тратить ни секунды, чтобы убедиться в ее удивлении.

Я побежала.

Бежала быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, куда бегу. Не знала, идет ли Клаудия за мной или кто-то еще из тех, кто был с ней, следит за каждым моим шагом.

Я знала лишь одно: если остановлюсь — погибну.

И вдруг — забор.

Будь я постарше, повыше, спортивнее, возможно, смогла бы перелезть. Но мой маленький рост, едва сто пятьдесят сантиметров, и без того подсказывал: попытка лезть наверх только замедлит меня. А значит — Клаудия догонит.

— Она здесь! — разнесся неподалеку ее голос.

Каждая клетка тела хотела поддаться панике, завыть, расплакаться — я ведь только что вырвалась, чтобы тут же снова оказаться в ловушке. Это было несправедливо.

Надо бороться. Нельзя сдаваться.

Гравий впивался в голые колени и локти, когда я спряталась под одной из машин, припаркованных у входа. Прятаться было больше негде. Выхода не было. Я знала: если войду на склад, даже просто чтобы укрыться, назад я не выйду.