Уйти. Уйти. Уйти.

Я улыбаюсь и надеюсь, что она не заметит, как дрожат уголки моих губ.

— Я тут работаю постоянно, возможно, вы меня где-то видели.

— Нет, не в этом дело. — Она снова вглядывается в мое лицо. — Я не отсюда, но клянусь, вы похожи на…

— Минди, — перебивает ее мужчина. — Пойдем, пожалуйста. Людям работать надо.

— Извините за недоразумение, — быстро говорю я. — Мне нужно заняться другими столиками. Чарли?

Он переводит взгляд с пары на меня, словно мячик в пинг-понге.

— Разумеется.

Я не задерживаюсь, чтобы узнать, сказала ли Минди что-нибудь еще и согласилась ли она заплатить без скандала.

Я не успеваю задержаться, чтобы увидеть, как Трэвис возвращается в бар, отводит Чарли в сторону и сам разбирается с Минди и ее бедным спутником.

Я ничего этого не вижу, потому что не проходит и минуты, как я захлопываю дверь туалета и меня выворачивает в унитаз.

Эта женщина меня узнала.

Она знает, кто я.

Она знает, где я.

Все эти годы, что я заметала следы, — впустую.

Все попытки оставить прошлое позади — прахом.

Перед глазами вспыхивает Минди, прокручивающая что-то на телефоне, и меня накрывает новая волна тошноты. Я упираюсь руками в унитаз и опустошаю желудок, пока по лицу катятся слезы.

Если она кому-нибудь расскажет…

Они не могут заставить меня вернуться или делать то, чего я не хочу. Теперь я взрослая.

Мысль не приносит облегчения. Наверно, потому что крик и требование «вернуться» были бы далеко не самым страшным.

Я смываю воду и наваливаюсь спиной на холодную стену, жду, пока перестанут дрожать ноги. Я всеми силами пытаюсь усмирить тревогу, но она лишь сильнее сжимает грудь.

Логика подсказывает, какой должна быть следующая ступень. Если кто-то выяснил, где я живу, — нужно уезжать. Опять исчезнуть. Найти другое место. В Мэне достаточно маленьких городков, чтобы начать все заново еще пару раз.

И что с того, что от одной мысли бросить эту жизнь меня снова подташнивает? Любимая работа, коллеги, добрые бэннпортские завсегдатаи, мое собственное чувство свободы…

Готова ли я отказаться от этого из-за того, что меня возможно узнали?

Я не успеваю ответить — дверь открывается, и в туалет входит мой начальник. Комната маленькая — одна кабинка и раковина — так что спрятаться негде, да и мимо моего состояния он не пройдет. Не сможет не заметить, в каком я виде.

Трэвис не говорит ни слова. Он открывает кран, и плеск воды заполняет тишину между нами. Я прячу лицо, стираю слезы рукавом и надеюсь, что у рта нет следов рвоты. Господи…

Может ли ситуация быть хуже, чем тот день с пятном от месячных?

Мозг не сразу понимает, что он делает, пока он не подталкивает мои руки к мокрому полотенцу. Оно кажется смешно маленьким в его пальцах, и я пару секунд тупо смотрю на них. Лишь когда он снова чуть подталкивает полотенце, до меня доходит, что нужно взять.

Мы молчим.

Мне ненавистно, что он видит меня такой, но лучше уж он один, чем… чем то, что было когда-то.

Когда тепло полотенца касается кожи, внутри чуть отпускает. Я вытираю лицо настолько, насколько могу, и выдавливаю крошечную улыбку.

— Спасибо. — Голос слабее шепота, но он стоит достаточно близко, чтобы услышать. Достаточно близко, чтобы древесный аромат его одеколона обволакивал легкие.

В ответ лишь короткое рычание.

Или… так мне кажется, пока он не спрашивает своим низким голосом:

— Ты заболела?

Пожалуй, да. Только не так, как он думает.

— Все в порядке. Наверно, кишечная зараза.

Это неправда. Меня вывернуло от паники, но сказать я не могу. Не хочу отвечать на миллион вопросов. Хотя это же Трэвис, так что — скорее на два.

Но после четырнадцати месяцев бок о бок с ним мне пора бы уяснить, что обмануть бывшего военного, который будто мысли читает, невозможно.

— Я знаю, что случилось с теми людьми, — говорит он.

Уверена, что нет.

— Все нормально.

Я складываю полотенце в ровный квадратик и возвращаю ему. Он берет его молча, глядя на меня так, будто пытается что-то во мне разглядеть. Чего он точно не найдет.

— Правда, все в порядке, — уверяю я. — Не в первый раз на меня огрызаются. Переживу. Спасибо, что проверил, босс.

Я подавляю желание начать разбирать, зачем он вообще пошел за мной. Он не из заботливых. На работе он разговаривает только по делу — по крайней мере, со мной. Может, с Джудом и Сандрой вечером обсуждает жизнь, но мне это ни к чему.

Лгунья.

Но он здесь. И, возможно, это что-то значит.

Например, что ему нужно, чтобы я вернулась к работе.

Я уже почти ухожу, когда замечаю на столешнице коробку с тампонами и прокладками.

— Ты это купил? — спрашиваю сухим горлом.

Его короткий кивок заставляет сердце подпрыгнуть.

— На случай, если гостям понадобится.

Он купил тампоны для туалета.

Оставшиеся часы смены я не могу думать ни о чем другом, напрочь забыв о своем срыве.

Я только и думаю о том, как его поступки говорят за него лучше любых слов; о том, что он лучший начальник, который у меня когда-либо был; о том, что его ворчливость — почти очаровательна; о том, что рядом с ним я всегда чувствую себя в безопасности.

А дома я заставляю себя написать заявление об увольнении за две недели.

Единственное, по чему я точно не буду скучать в Бэннпорте, — это моя квартира.

Мне повезло найти что-то в рамках моего скромного бюджета, но моя квартира далеко не лучшее жилье. Она даже не «хорошая» и не «нормальная». Мой домовладелец, механик, к которому я отвезла машину, когда она сломалась в первый же день моего приезда, каким-то чудом «забыл» упомянуть о сырости в здании — из-за нее на стенах появляется черная плесень. Я сразу все оттираю, как только замечаю, но… плесень остается плесенью.

Я уже усвоила: найти жилье в таком маленьком городе — задача не из легких. Здесь полно апартаментов для отдыхающих, из которых пришлось бы съезжать каждые несколько месяцев. А мне это совсем ни к чему.

И все же у меня есть крыша над головой — пусть и с плесенью. Маленькая кухня, крошечная гостиная, нормальные по размеру спальня и ванная. У меня бывало куда хуже, даже когда я жила в роскоши.

Если уж на то пошло, я благодарна хотя бы за независимость. У меня есть жилье, которое я могу оплачивать сама; еда в холодильнике; машина, которая еще ездит; деньги на счету, чтобы покупать краску для волос в любых количествах.

И до сегодняшнего дня у меня была работа, которую я любила, и коллеги, среди которых мне было комфортно. Я еще не подала заявление, но внутри будто все уже решено.

Наверно.

— Детка, — говорит Джейда, когда я звоню ей в тот же день. В ее голосе куда больше энтузиазма, чем во мне. — Ты уже знаешь, чем займешься на Рождество?

Джейда и Пол зовут меня к себе каждый год, но я не была в Лос-Анджелесе шесть лет. К их огорчению, начинать сейчас я не собираюсь.

Я плюхаюсь на свой диван с блошиного рынка, купленный в день подписания договора аренды, и смотрю на потолок с крупной штукатуркой.

— Останусь здесь, думаю.

— Думаешь?

Я глубоко вздыхаю и понимаю, что у меня нет сил ходить вокруг да около.

— Я подумываю подать заявление об увольнении.

— Понятно, — произносит она тем самым тоном, которым пользовалась, когда кто-то из нас давал неверный ответ на уроке математики, и ей не хотелось, чтобы мы чувствовали себя хуже. — Ты ведь довольна работой? Это из-за начальника?

Когда я только устроилась в «Логово», я рассказывала ей о ворчливости Трэвиса. Всегда подчеркивала, что он со мной не груб, просто сдержан. Но я давно о нем не жаловалась, даже имени не упоминала, так что ее предположение звучит неожиданно.

— Дело не в Трэвисе. — В каком-то смысле я бы хотела, чтобы дело было именно в нем. Так было бы проще. — Просто… — Господи. Не могу поверить, что говорю это вслух. — В баре меня сегодня узнали. Гостья. По крайней мере, мне так показалось.