— Я хочу целовать тебя всегда. И не собираюсь сдерживаться только потому, что кто-то хочет посмотреть.

Сейчас Трэвис кладет руки мне на талию и опирается подбородком о мою макушку, когда Чарли говорит:

— Я? Пристаю к Элли Кэт? Никогда. Вообще-то я хотел поговорить с тобой.

— О чем?

За прошлый год ничего не изменилось еще в одном: Трэвис по-прежнему не любит тратить слова впустую. Мы с ним можем часами болтать обо всем на свете, но с другими он предпочитает краткость. И без сладостей.

— О новых маркетинговых идеях, — говорит Чарли. — Есть у меня одна, которая…

Я уже не слышу окончания фразы.

Все мое внимание приковано к двум людям, вошедшим в «Логово». Высокому темноволосому парню и светловолосой девушке.

Я знаю, что Трэвис тоже их заметил — его мощное тело за моей спиной напрягается.

Джонни и Синди.

Мои брат и сестра здесь.

— Что случилось? — спрашивает Чарли, заметив, как мы оба перестали его слушать.

Наши с Джонни взгляды встречаются, и я не отвечаю. Лишь слегка сжимаю предплечье Трэвиса.

— Останься здесь.

— Элли…

Резко разворачиваясь, я встаю на цыпочки и быстро целую его в губы.

— Я справлюсь.

В его глазах смешиваются тревога, Трэвис самая настоящая курица-наседка из всех, кого я знаю, и нежность, которую он не в силах скрывать всякий раз, когда я его целую.

— Хорошо. Я рядом, если понадоблюсь.

Я улыбаюсь ему едва заметно.

— Я знаю. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Чарли разворачивается на стуле, и мне кажется, я не придумала, как он пробормотал:

— Вот дерьмо.

В последний раз я видела Джонни год назад — тогда он пришел в бар вместе с нашими родителями. Его отвращение ко мне было заметно еще тогда, и часть меня боится, что он вернулся, чтобы сказать то, что не успел в тот раз: что ненавидит меня до глубины души, что жалеет, что мы родственники, что я окончательно развалила нашу семью.

Грудь сжимается, когда я смотрю на младшую сестру. Я не видела ее семь лет. Не должно удивлять, что она уже давно не ребенок, и все равно я не могу отвести взгляда, будто проверяю, настоящая ли она. Ей пятнадцать, полноценный подросток, а я…

Я все это пропустила.

Она вообще меня узнает?

Остановившись перед ними у входной двери, я не знаю, что сказать. Для них я тоже, наверно, выгляжу иначе — я отрастила волосы чуть длиннее и постепенно убираю челку. Коричневую краску, думаю, оставлю: она мне нравится. Но мне больше не нужно выглядеть другим человеком. Прятаться у всех на виду.

— Привет, — начинает Джонни. Разве его голос был таким хриплым при нашей последней встрече?

В горле пересыхает.

— Привет.

Он не слишком изящно сжимает руку Синди, и она быстро, почти неслышно говорит:

— Привет.

Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы не расплакаться. Я совсем забыла голос родной сестры.

— Мы можем поговорить? — спрашивает Джонни.

Бар вот-вот закроется, но за несколькими столиками еще сидят люди, и я провожаю их в ближайшую кабинку, подальше от чужих ушей. Мои брат и сестра садятся напротив меня, а потом… ничего.

Кажется, что часы проходят в молчании. Мой взгляд мечется между ними. Джонни то оглядывается по сторонам, то смотрит на меня. Синди не отрывает глаз от коленей, длинные волосы частично скрывают ее выражение лица. Я не знаю, зачем они здесь, но не верю, что они проделали весь путь до маленького городка в штате Мэн просто для того, чтобы промолчать. Я даю им время, пока брат наконец не решается заговорить.

И говорит то, чего я никак не ожидала.

— Прости, Элли.

Это у меня сердце перестало биться?

— За что? — спрашиваю я непривычно спокойным голосом. Часть меня рада их видеть, но другая, и куда большая, не доверяет Джонни. Не после того, что он сделал и сказал.

Он на мгновение смотрит на Синди, потом снова на меня.

— Потому что ты была права во всем, а я тебя не слушал.

Мне начинает казаться, что мозг со мной шутит. Не может быть, чтобы это — этот момент, о котором я мечтала дольше, чем готова признать, — происходил прямо сейчас.

— Джонни… — начинаю я, не зная, что на это ответить.

— Я еще не закончил, — мягко перебивает он. Без нажима, без агрессии.

Он делает глубокий вдох и продолжает:

— Элли, ты…

Он запинается, и пока я жду продолжения, дыхание сбивается. Как бы я ни работала с терапевтом над семейными травмами целый год, правда в том, что этот мальчишка-мужчина передо мной все еще способен причинить мне боль.

— Мы смотрели твое интервью год назад, — вдруг выпаливает Синди.

Я не знаю, что сказать. Логично, что они его видели, но мне до сих пор трудно поверить, что само интервью вообще было. То, что они о нем знают, не должно казаться странным и все же кажется.

Следом говорит Джонни. В его голосе серьезность, мрачность, и я не понимаю, как это воспринимать.

— Сначала мы… я злился. А потом они показали то видео.

Даже если бы я хотела, не думаю, что смогла бы сейчас заговорить.

— Я не знал, что все это произошло, — продолжает Джонни. — Во время похищения я был слишком маленьким. Я что-то слышал, но считал это слухами. Глупо, понимаю, но мама с папой никогда об этом не говорили. И люди вокруг — тоже. Это была запретная тема, и мне казалось, что я просто выдумал то немногое, что доходило до меня. Я не знал и о наказаниях, если ты не хотела сниматься. Они выглядели так, будто ничего не происходит.

На этом этапе меня уже не удивляет, что родители скрывали от Джонни так много. Он был их золотым ребенком — тем, кто всегда рад был фотографироваться и участвовать в семейных делах.

— Я тоже не знала, — тихо говорит Синди. — Я была совсем маленькой, когда это случилось, а пока росла, об этом никто не говорил. Нам еще и в интернет нельзя было без присмотра, так что…

— После выхода интервью… — начинает Джонни и на мгновение умолкает, словно подбирая слова. — Было тяжело, Элли. Очень.

Мне не нужно переспрашивать, чтобы понять, что он имеет в виду.

По плану я собиралась еще немного позаниматься терапией, прежде чем снова полноценно выходить в интернет. Доктор Роуланд говорил, что мне нужно быть эмоционально готовой к потоку противоречивой информации, и я соглашалась. Как и с отношениями с Трэвисом, с интернетом я тоже не хотела торопиться.

У меня получалось. Я день за днем восстанавливалась, не спешила, позволяла себе срываться, когда нужно, и жить без чувства вины.

А потом родители подали на меня в суд за клевету.

Когда пришло письмо от их адвоката, Трэвис почти целый час держал мне волосы, пока меня рвало в унитаз. К счастью, Джордж Эден быстро вышел на связь и предложил оплатить мои судебные расходы.

— Мы же втянули тебя в эту кашу, — сказал он.

Я сказала ему, что нет — я выступила потому, что сама этого хотела, потому что пообещала себе. Но он этого и слышать не желал. А после быстрого разбирательства суд встал на мою сторону.

Но это было несколько месяцев назад, и я понятия не имею, что происходило с тех пор.

— Я увидел то, что наши родители с нами делали, таким, каким это было на самом деле, — насилием, — продолжает Джонни. — Они подвергали нас опасности и выдавали это за веселое развлечение. Они… Они лишились опеки над Синди после твоего суда. Подключилась служба опеки.

Чувство вины, какого я еще никогда не испытывала, бьет прямо под дых.

— Что?

— Все нормально, — торопливо говорит брат, явно заметив мою панику. — Ну, не нормально, конечно, но я смог оформить опеку. Теперь я ее законный опекун. Верно, Сиси?

— Ага, — она прочищает горло. — Мы справляемся.

— Где они сейчас? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

— Залегли где-то в Колорадо, — отвечает он. — Мы о них не слышали уже несколько месяцев.

Я глубоко выдыхаю.

— Это… слишком много всего сразу.

Синди прижимается к его боку, и он обнимает ее за плечи.

— Мы хотели тебе рассказать.