Он хочет показать мне что-то… здесь?

Молча он закрывает за нами дверь и ведет меня к противоположной стене, а потом садится на пол. Тянет меня за руку.

— Иди сюда.

Обычные тревожные сигналы в голове, которые включаются всякий раз, когда я думаю о том, чтобы стать ближе к Трэвису, исчезают. Медленно я опускаюсь на деревянный пол и сажусь рядом с ним.

Я не знаю, сколько времени мы так сидим — в тишине и полумраке, пока я жду, когда сердце успокоится. Опираясь затылком о стену, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он уже смотрит на меня, в точно такой же позе.

— Зачем ты привел меня сюда? — шепчу я.

Он все равно меня слышит.

— Ради честности.

Нож, разрезающий открытую рану, ранил бы меньше.

Когда я снова говорю, голос напряжен:

— В каком смысле?

А что, если он выставит меня за дверь за то, что я лгунья? Мы ничего не подписывали, так что у него есть полное право. И я даже не посмела бы спорить — он был бы прав.

— Есть причина, по которой эта комната пустая, — начинает он.

Мое сердце каким-то образом заранее знает, что в ближайшие мгновения разобьется. Я не сопротивляюсь.

— В восемнадцать лет я пошел служить на флот, чтобы хоть немного снять груз с плеч дяди.

Его голос никогда не звучал так мрачно. Мне совсем не нравится эта темная яма, в которую, я чувствую, только что провалилось сознание Трэвиса. Борясь с желанием вытащить его оттуда, я затаиваю дыхание и слушаю историю. Ту, которую никогда не думала услышать.

— Я уже говорил тебе, что мои родители умерли, когда я был маленьким. — Я киваю, но он этого не видит. Он смотрит на мою руку, все еще зажатую в его ладонях. — Я всегда был близок с дядей, так что, когда он меня забрал, это не стало чем-то кардинально новым. Я и так проводил с ним почти все детство.

Я сжимаю его руку. Тихий знак, что я рядом и слушаю.

— Несколько лет мы еле сводили концы с концами. Иногда могли позволить себе только один прием пищи на двоих в день. — Он глубоко вдыхает через нос. — Я устроился работать в автомастерскую, чтобы помочь ему оплачивать счета. Платили немного, но хотя бы мы перестали ложиться спать голодными.

Тихо, с сердцем нараспашку, я говорю:

— Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, Трэвис. Ты этого не заслуживал.

Я почти не замечаю, как он качает головой.

— Это все в прошлом.

Если кто и понимает, что прошлое не означает, будто рана зажила, так это я.

— Пойти служить после школы было самым очевидным шагом. Я не был каким-то особым патриотом, но зато у дяди было бы на одну вещь меньше поводов для беспокойства. — Вещь. Он не вещь. Если раньше мое сердце еще держалось, то сейчас точно трескается. — Я прослужил на флоте двенадцать лет и отправлял ему все деньги, какие только мог. Так он в итоге и открыл «Логово». Дело пошло, и довольно быстро финансовые проблемы остались позади.

— Я уверена, твой дядя очень тобой гордится, — говорю я. Я горжусь тобой. — Ты изменил жизни вам обоим.

Сложно объяснить, как мое тело чувствует, что между нами что-то меняется. Как воздух становится плотнее, как напряжение исходит от него — невидимыми, но мощными волнами.

— Но цена была. Я повидал на флоте такого дерьма, Элли. Такого, что ни одному человеку видеть не стоит.

И все потому, что он хотел обеспечить дяде крышу над головой. Хотел, чтобы на его столе была еда. Хотел для единственного человека, который всегда был рядом, лучшего будущего.

— Я ушел через двенадцать лет, потому что больше не мог. Я видел, как на моих глазах погибали друзья. Мужчины, у которых здесь были семьи, дети, жены, к которым они рвались вернуться. Я видел…

Он закрывает глаза, и я снова сжимаю его пальцы. Он подносит наши сцепленные руки к лицу, а я глажу его щетинистую щеку. Он склоняется к моему прикосновению, тяжело выдыхая.

— Я вернулся другим человеком, — шепчет он охрипшим, надломленным голосом. И мне так хочется, хотя я и не позволю себе, забраться к нему на колени и обнять, пока все ужасы не исчезнут. — Отстраненным, одиноким ублюдком, который отказался от слишком многих надежд, даже не подозревая, что они у него были.

Его грудь содрогается от тяжелого вдоха.

— Я купил этот дом три года назад. У меня было хорошее предчувствие, но я считал его слишком большим для одного. И все равно купил, несмотря на…

И вдруг я понимаю: вот кем Трэвис был всегда — замкнутой душой, которая ждала подходящего момента, чтобы треснуть и раскрыться.

— Раньше я хотел свою семью. У меня не было идеальных родителей, но я хотел… — Он проводит свободной рукой по коротким волосам, усталость проступает на лице. — Черт, сам не знаю. Я не позволял ни родителям, ни тому дерьму, которое они делали или не делали, определить мои детские годы. Я всегда видел в дяде единственную отцовскую фигуру, так что это не то чтобы…

Трэвис — человек немногословный, и этот разговор лишь доказывает это. Слова застревают у него в горле, не могут вырваться наружу, сказать то, что он пытается донести.

Я чувствую, как из него исходит раздражение, поэтому продолжаю гладить его щеку и мягко, медленно спрашиваю:

— Ты хотел стать папой?

Когда он кивает, по коже разбегаются мурашки. Почему мысль о Трэвисе с детьми от какой-то безликой женщины лишает меня дыхания? Глупость какая.

После всего ада, через который меня провели родители, сама идея иметь детей долгое время казалась мне непривлекательной. Но с годами я начала понимать: я никогда, ни при каких обстоятельствах не поступлю со своими детьми так, как моя семья поступила со мной. Я могу быть лгуньей, но я не контролирующий нарцисс.

Последние пару лет я представляла, как однажды создаю семью с мужчиной, который любит меня и разделяет мои ценности. Ценности, в которых нет места компромиссам ради чека, если на кону безопасность детей. Но этот мужчина не может и никогда не будет Трэвисом, и мне стоит приказать сердцу не колотиться так быстро от одной лишь мысли о будущем, на которое я не имею права.

Удивительно легко забыть обо всем этом, когда до меня доходит реальность его признания.

Он хотел семью.

Он хотел быть отцом.

Хотел.

— Ты больше этого не хочешь? — спрашиваю я, надеясь, что он понимает: отвечать вовсе не обязательно.

— После того как я вернулся… после всего, что видел… Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.

Только сейчас до меня наконец доходит то, что я должна была понять с самого начала: Трэвис ни к кому не приближается, потому что боится потерь.

Вот почему он вечно угрюмое лицо в баре. Почему ему проще работать, чем проводить время с друзьями. Почему у него уже много лет не было отношений. Потому что, если он позволит себе привязаться, он снова может быть ранен.

— Но ты все равно купил большой дом, — вслух удивляюсь я так тихо, что сама не уверена, слышит ли он меня.

Теперь в нем сходятся все пазлы — в том, что он делает и чего не делает. В каждой мелочи.

Господи, Элли. Потому что я хочу, чтобы ты всегда была в безопасности, черт возьми. Если бы с тобой что-то случилось…

Разве не это он сказал мне, когда пытался уговорить переехать к нему?

Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.

— Я держу эту комнату пустой, потому что когда-то надеялся, что здесь будет детская. Но теперь, думаю, этого уже не случится.

Воздух с шумом вырывается из моих легких.

— Я не могу заставить себя сделать из нее что-то другое. Это кажется неправильным, — добавляет он так тихо, как я еще никогда его не слышала.

— Трэвис… — начинаю я, не представляя, что вообще можно сказать, чтобы облегчить его боль. Если вообще можно.

— Я не рассказываю тебе это, чтобы ты меня пожалела, — говорит он, и в его словах проступает привычная ворчливость.

— Я знаю. Но ты мне небезразличен, и мне больно видеть, как ты страдаешь. Ты заслуживаешь исцеления.