Батюшка, усадив внука поудобнее в кресло, взял откуда-то с полки тонкую школьную тетрадку и стал читать:

«Мне сейчас уже много лет, а ту рождественскую ночь я помню до сих пор. Тогда шел трудный 1937 год. Нашу церковь к тому времени уже закрыли. Я была совсем маленькая. В эту рождественскую ночь мне исполнялось пять лет.

Накануне Рождества Христова у нас в доме готовились к этому такому удивительно прекрасному и таинственному празднику. Мама пекла здобнушки и пирожки и все складывала в большую корзину. В избе стоял такой манящий аппетитный запах, от которого кружилась голова, а в животе что-то урчало. Я ходила кругами возле корзины, но мама сказала, что всему свое время и что Младенец Иисус еще не родился, а поэтому кушать скоромное нельзя.

Отец тоже постарался разменять бумажные деньги на мелочь, по 20 и 10 копеек, и даже по пятаку. Он ссыпал их все в тарелку и сказал, что славельщиков Христа будет много, а одарить нужно всех и здобнушками и денежкой, пусть хоть и маленькой, но все равно радостно.

На всех улицах села детвора тоже готовилась к встрече Христа. Около каждого дома лежали охапки соломы или сена. Дети, несмотря на тридцатипятиградусный мороз и ветхую одежонку, носились по улицам, перебрасывались словами. Спорили, у кого больше сена и соломы заготовлено. В воздухе стоял приятный гул детских голосов и скрип хрустящего под ногами снега. Деревья, как завороженные, тихо стояли под снежными шапками и белыми пуховыми платками. Небо все было усыпано мириадами золотых звезд, а мы все старались отыскать Вифлеемскую звезду и страшно боялись, что вдруг волхвы не увидят ее, и не успеют поздравить Младенца и Его Мать, и не отдадут Ему гостинцы.

Мороз к ночи крепчал. Ноги в худых валенках и руки стыли от холода, но никто не обращал на это внимания и не собирался уходить домой. Две мои старшие сестры тоже стояли наготове возле большой охапки соломы, наготове были и спички. До полуночи еще было время, но домой никто не уходил.

Тут мама позвала меня домой. Она мне дала узелок со здобнушками и пирожками и велела отнести это Стешенке с ребятишками. Жили они на самом конце улицы. Дальше околица и выход из села. Домишко у них был маленький, старенький. Отца у ребят не было, а их мама, Стешенка, ходила по домам побираться. Этим они и кормились, а детишек было трое.

Мама, давая мне узелок, сказала:

— В дом-то не входи, крыльцо у них провалилось. В темноте можешь ногу сломать. Стукни в оконце, положи узелок на завалинку и бегом домой, чтобы тебя никто не видел.

Видно, мои глаза выдали меня. Мне так хотелось ну хотя бы кусочек здобнушки. Мама меня пристыдила:

— И вам всем хватит. Вот родится Христос, и мы разговеемся. А эти отнеси им и в сердце не жалей. Ты им дашь, а тебе Господь даст в пять раз больше.

Бегу я по улице, а сама думаю: „Да как Господь знает, что я несу здобнушки и пирожки? И как Он их сосчитает и даст мне в пять раз болыпе?“ Но думы мои прервал радостный, веселый крик детворы. Вот он, желанный миг Рождества!

Раньше ведь улицы не освещались, а тут запылали сотни костров! Вверх к небу веером взлетели золотые искры от горящих соломы и сена. Село просвечивается как на ладошке, а на сердце такая радость, что словами это передать невозможно. Я не знаю, откуда к нам пришел этот обычай, но он такой прекрасный. Он закладывал в наши души любовь к родившемуся Младенцу и любовь ко всем, кого мы знаем. Ведь нам родители объясняли, что Христос родился в таком же холодном хлеву, как у нас, где мы держали скотину. Вот и Младенец родился, где были волы и ослы, овцы, ягнята. И все они согревали Его своим дыханием. Поэтому и мы жгли солому, чтобы согреть родившегося Младенца.

На улице было красиво, но мороз делал свое дело, холод пробирался сквозь старую, рваную одежонку. Сестры остались на улице, а я побежала домой. Сбросила шубейку, дырявые валенки и забралась на горячую печку. Какое это блаженство!

В доме полумрак, горят только лампадки да свечки перед образами. Мама хлопочет на кухне, готовит незатейливый, но праздничный обед. Отец ей помогает, и они тихо поют, прославляя Господа. Эти минуты нельзя забыть. Я молчу и потихоньку плачу, то ли от умиления, то ли от боли. Руки и ноги стали отогреваться на горячей печи и болели нестерпимо.

Вот и Рождество! Входят первые славельщики. Они ходят не по одному, а целыми группами. У одного из них, кто постарше, через плечо висит холщовая сумка, в нее они складывают, что им подают. Дети начинают петь: „Рождество Твое, Христе Боже наш…“ Вот они закончили, и мама кладет им в сумку здобнушки с пирожками на всех. А отец каждому в руку дает по денежке. Старшим по 20 копеек, младшим — по 10, а некоторым и по пятачку. Дети довольные убегают, а через некоторое время приходит новая партия, и так, пока не рассветет.

А я лежу на печке, все жду и думаю, когда же Господь придет ко мне и принесет в пять раз больше того, что я отнесла Стешенке. Хотя мне было всего пять лет, но я уже умела и читать, и считать, и решать незамысловатые задачи. Всему этому меня научила моя безграмотная мама. Но никто не приходил, и я уже стала подзабываться. Разморенную теплом печки, меня стало клонить в сон.

И вдруг открывается дверь, и входит Он. Я смотрю на Него во все глаза, Он высокий, худой. Шапку Он снял, как вошел в дом, и все время держал ее в руке. По плечам рассыпались светло-русые волнистые волосы, а в руке у Него такая же холщовая сумка, как и у детей. Не говоря ни слова, Он подошел к печке, на которой я лежала, и посмотрел на меня такими ласковыми, излучающими свет глазами. Потом погладил меня по голове и подал мне сумку. Я взяла ее, но сказать ничего не могла, губы мне не повиновались.

Он поклонился всем и вышел. Родители молча стояли в недоумении, а когда опомнились, мама попросила отца, чтобы он Его догнал и пригласил к нам пообедать. Отец бросился вдогонку, но на улице Его уже не было.

Наутро в селе говорили, что Он был у многих, но никто не знал, кто Он, откуда, как Его имя? Это осталось в тайне. Так я маленькой девочкой встретилась с Господом и всю жизнь вспоминаю эту встречу и ту далекую рождественскую ночь».

— Дед, это на самом деле Христос приходил? А почему же Он тогда такой большой, если только что родился?

— Малыш, Он может прийти к тебе и маленьким мальчиком, и старенькой бабушкой, и взрослым мужчиной. Важно только узнать Его и ни в коем случае не пропустить. В эти дни Он приходит ко всем, только не все Его узнают.

— А точно в пять раз больше принесет, а?

— Не знаю, дорогой мой, девочка об этом ничего не пишет. Может, и больше. Не все измеряется в цифрах.

— А костер? Дедушка, мы будем ночью жечь костер?

— Нет, в это время мы с тобой будем молиться в храме, и ты, если захочешь, будешь зажигать свечи.

В праздничную рождественскую ночь Серега почти не спал. Правда, ему удалось прикорнуть на самой службе. Певчие на хорах выделили ему укромное местечко и уложили на теплом тулупе. Мальчик спал и видел, как они с дедом развели большой костер и согревают родившегося Младенца. Еще ему снился вертеп, что скрывается под самой елкой и медленно переливается множеством разноцветных огоньков. А в нем ослик и две овечки, стоят возле яслей с маленьким Христом и согревают Его своим дыханием.

Утром на детском Рождественском празднике Серега изо всех сил старался помогать деду и всем своим видом показывал окружающим, что без него и его замечательного пистолета батюшка бы никак не справился со множеством всей этой бестолково галдящей малышни.

Все они пытались в первых рядах пробиться сквозь толпу, рассказать отцу Филиппу свой стишок и получить подарок. Хотя подарков всегда хватало на всех, тем не менее такие опасения все равно присутствовали. И в этот раз все шло как обычно, дети радовались машинкам, куклам, танчикам, а еще шоколадкам, календарям, книжкам, плюшевым медведям, зайцам и обезьянкам.

Отец настоятель наметанным взглядом прикидывал количество детей и старался раздавать призы и игрушки так, чтобы ничего из его запасов не осталось пылиться до следующего года.